Прощайте Мистер Праздник

Марина Райкина
МК 12 ноября 1999



Почему? Почему умирают молодые, красивые и талантливые? Оттого ли, что Бог забирает к себе самых лучших? Оттого ли, что они, как в топке, сгорают в своем таланте, не выдержав его мощи и напора? Или потому, что их убивает черная энергия бездарных завистников, ни на что не способных? Стоит ли теперь биться над этими вопросами, если от ответа — да, Бог забирает, да, злобные завистники... — легче не становится. В ночь с 4 на 5 ноября в теплолюбивом Израиле умер любимец Москвы, режиссер Гриша Гурвич. Ему только что исполнилось 42. Все, кто был там и оставался здесь, надеялись на чудо. Верующие молились за него и ставили свечки Божьей Матери. Остальные держали за него фиги и говорили: "Гришка, держись!" Он держался за эту жизнь до последнего. Он пережил четыре химиотерапии — одну в Москве, на Каширке, и три в Израиле. Он цеплялся за эту жизнь зубами — так он ее любил.




Гриша Гурвич... Большой. Усатый. Веселый. Ироничный. Я точно знаю — прошедшее вмя — не про него. О нем надо рассказывать поминать как о живом, истый бакинский мальчик-вундеркинд получает телеграмму, от которой чуть ли не теряет сознание. Его вызывают в Москву. Подпись - Табаков. Табакову понравились стихи, которые южанин сочинил к спектаклю "Маугли". И ошалелый провинциал с дипломом филолога врывается в Москву с желанием взять ее.
Столица так просто не дается. По этому поводу он не скулит - этот глагол не для веселого студента режиссерского факультета ГИТИСа, ученика знаменитой Марии Кнебель. Он часто ночует в подвале "Табакерки". А ее хозяин на день рождения приволочет ему ящик помидор.
Лето. ГИТИСовский дворик. И студенты, как. голуби, на спинках покосившихся лавочек. К Тане Ахрамковой со второго курса свободной походочкой подваливает крупняк с третьего.
"Это ты именная стипендиатка? - спрашивает ее. — Мы, именные стипендиаты, должны дружить". Он умеет дружить. Когда в апреле этого года окажется на Каширке, там встретит художницу, с которой выпускал свой дипломный спектакль. Ей нужны деньги на операцию, и он поделится с ней — ему тоже светит операция и тоже нужны деньги.
80-е годы. Капустники в московском Доме актера — отдушина творческой интеллигенции. Здесь собираются зубры этого дела, которые судят по гамбургскому счету. Номера Гурвича .проходят по этому счету. Восклицательный знак в его биографии ставит Марк Захаров, который говорит ему:
"Молодой человек, вам надо делать свой театр. Я Вам надо делать "Летучую мышь".
Подвал в Гнездниковском переулке. Крохотная сцена учебного театрика. Билетов не достать с первых спектаклей. Уже висят на люстрах. Уже по стенкам ставят скамейки, где все друг у друга на головах. Здесь дают кабаре — нечто невиданное в посткоммунистической Москве из песенок под живой оркестр, танцев, шуточек и пьянящего воздуха свободы. Как шампанское на ночь.
Осторожные профи не верят и твердят, что затея Гурвича — бред: в одну воду нельзя войти дважды. Нельзя возродить легендарное кабаре "Летучая мышь", которое в полном составе упорхнуло за океан с приходом большевиков. С их откатом в конце 80-х нашелся сумасшедший, который вступил в воду во второй раз. Вошел и свободно поплыл, показав всем, какой это кайф.
Тем, кто не верил, через 10 лет он предъявит настоящий серьезный театр с репертуаром, с отборной труппой, с полными залами. Он единственный из своего поколения, кому есть что предъявить.
Он обжора. Он Фальстаф. Сладкоежка. И полный идиот в быту. Диалог с женой на кухне:
— Гриша, поставь чайник.
— Он сломался. Не греется.
- Ты кнопку-то нажми. Ты меня переживешь, поэтому я должна отдать тебя в надежные руки.
Если бы Люба знала, какой жестокой окажется эта шутка спустя несколько лет. Но пока они смеются и всяким сюсюканьям молодоженов предпочитают жесткую иронию. Люба и Гриша — странная пара. Гриша кашляет, Люба начинает задыхаться. Гриша не ест, она теряет аппетит. Его не признают официальные чиновники, она подтаскивает ему "кирпичи" для строительства театра.
Да, то, что он делает в театре, называют несерьезным. Однако не считают зазорным звать "Летучую мышь" развлекать всякие церемонии. Единственная награда у его театра от "Московского комсомольца", оценившего два его последних спектакля — "Это шоу-бизнес" и "Великую иллюзию".
"Летучая мышь" распускает крылья. Она эффектно "степует по Москве", в самом свободном полёте без признаков падения. Она набирает обороты. Красный жилет поверх белой рубахи ее лидера — как символ яркости и ярости, желания взять новую высоту. Спектакли становятся большими - вся труппа на сцене, огромная декорация, оркестр, ансамбли, хоры. "Сто лет кабаре" вырастает в "Это шоу-бизнес". А "Бизнес" — в "Великую иллюзию".
Его "Иллюзия" - это реальность, которая валит наповал роскошью. Бархат, позолота, резьба, целый корабль, а не условность сценографии. На корабле так чудно поют, каждый и все вместе, энергично бьют степ, что хочется погрузиться на него со всем нищим скарбом и удрать к чертовой матери от российской смеси убогости и безумия.
Гриш, вот выйдет человек из твоего театра и опять вляпается в грязь. Зачем тебе эта красивая ложь? - спрашиваю я его.
Кстати, о лжи. Надо фантазировать, представлять себе, как красиво может быть — и каким-то образом так и будет. Ты сначала должен придумать жизнь, и, может быть, она такой станет. Как придумаешь, так и будет.
Это он говорит мне в марте. Он готовит зрелище — 10 лет "Летучей мыши". У него усталый вид, много курит. Вкалывает много. Праздник, как оказывается, дело невыносимое.
Все, кто придет на десятилетие "Летучей мыши", увидят, что у Гурвича театр, которому у нас нет аналога. Энергия радости со сцены обрушивается в зал. У нас не хуже, чем на Бродвее, — цену сравнения знают те, кто видел этот самый Бродвей. Но...
В бравурность его эстетики вплетается тихая, но твердая ностальгическая нота. Сильный голос Пиаф, томительно растягивающий "Жизнь в розовом свете" — его любимую песню. Гриша не игра- 1
ет в ностальгию. Он ищет в прошлом вдохновение и что-то еще. Что? На сцену опускается экран, и на фоне кадров немого кино с мировыми звездами звучит нежнейшая ария из мюзикла "Сансет бульвар". А потом выезжает лодка, на которой подзабытая слава отечественного кинематографа — Наталья Фатеева, Тамара Семина, Наталья Аринба-сарова. Каждая со своей арией. Они в отличной форме. И зал ревет и благодарно аплодирует легендам и тому, кто их возвращает нам.
Гриш, ты ретро-человек?
— Абсолютно права. Ностальгия - одно из самых печальных и светлых чувств.
Он собирается делать с артистками спектакль. Новый мюзикл. Кажется, что он неистощим.
И вдруг. Как убийца из-за угла, навалилась болезнь. Он на Каширке. У него операция на позвоночнике. У него первая химическая обработка. Назло всем самым плохим слухам, которые тут же поползли по театральной Москве, он выкарабкивается. Он не намерен быть рабом своей болезни. Ему всего 41, и у него впереди... Правда, почему-то на записи "Старой квартиры" промелькнет фраза: "Я не хочу говорить о своем будущем". Почему? И почему к своему сорокалетию он, неожиданно для всех, почему-то поставит совсем невеселый спектакль "Вам позволено переиграть' про неизлечимо больного человека. Этот спектакль заканчивается такими словами: "Так в чем возможность моего выбора? В том, как вы встретите неизбежность своего конца".
Нет, он не намерен становиться рабом своей болезни. Он возвращается в театр. Он закрывает сезон. К неизменному красному жилету поверх белой рубахи добавляется бейсболка: он вынужден побриться, потому что от химиотерапии падают волосы. Печаль притаится в его глазах.
Три последних месяца жизни он проводит в клинике Иерусалима. Местные специалисты обещают спасти. Лимфолейкоз в 40 лучше, чем в детстве и в старости. Еще три химиотерапии, перед которыми газовые камеры фашистов —, просто ничто. Он бьется за жизнь. Лейкоциты выписывают справку на жизнь. Лейкоциты не растут. Но и не падают - значит выкарабкается. В другой исход никто не верит: Гриша так любит жизнь...
К нему приходит в больницу Юлий Ким, который в мае схоронил жену в Израиле, умершую от рака. Он сам нездоров. И два художника говорят о планах, начинают вместе работать.
Гриша звонит в театр: "Прикрой Любу", — просит помощника. А ей он уже давно сказал: "Я придумал, как тебе жить без меня". Она без него? Нет. Нет! Нет!!!
24 октября ему исполнилось 42. В Москве после представления в его кабинете артисты собрали стол с наскоро купленной закуской и выпивкой. Звонят ему в палату в Иерусалим и хором поют "Хэппи берздей". Потом записываются на камеру: "Мы тебя ждем, Гриша". Никто не врет.
Ночью ему станет плохо. Он позовет маму, которая с ним несколько месяцев: "Мама, я не понимаю, что со мной происходит". Дальше — беготня врачей, аппарат искусственного дыхания. Люба кричала из Москвы по телефону: "Положите ему трубку". Аппарат не смогли подтянуть.
Узнав о смерти Гриши, его артисты в этот вечер играют как никогда. За кулисами глотают таблетки. За кулисами плачут. И сквозь слезы, счастливо улыбаясь, выскакивают на сцену. Они ведь несут праздник. Праздник, сочиненный им
Кто-то сказал: "Гриша строил театр, строил, надорвался и умер". Но Гриша Гурвич построил уникальный театр, и он должен жить. Слишком серьезное наследство оставил он нам, чтобы его так просто предать забвению. Поэтому время ожидания теперь сменяет время поступков всех тех, кто любил Гришу, верил в его дело. Сейчас, как никогда, "Летучей мыши" нужна помощь, нужны деньги, чтобы платить аренду. Мы объявляем номер счета для всех, кто хочет поддержать труппу: расчетный счет 407028209338040101106 МБ АК СБ РФ; г. Москва, Тверское ОСБ 7982/01536. Корр. счет 3010186000000003422 БИК 044525342 ИНН 777004144403.
Он умер в теплолюбивом Израиле в ночь с 4 на 5 ноября. В это время в Москве на землю пал первый неуверенный снег. Ночь натянула на лужи совсем пустяшный лед - жилец до первого каблука. Ничего не стоящий, как человеческая жизнь.
Неопубликованное интервью Г.Гурвича "О малых театрах"

- Это - материал о «маленьких театрах» Москвы. «Летучая мышь» там будет соседствовать с «Табакеркой», театром «На Покровке», «У Никитских ворот» и «Et Cetera...»...
- Маленький театр это было обстоятельство, созданное советской властью, в основном, а не жанр. В театре могла быть малая сцена - вот и экспериментируй там! Одно время да, вот несколько лет назад, лет 6-7 назад, я очень отстаивал идею того, что театр должен обязательно быть маленьким. Во-первых, у этого жанра есть свои законы, которые его выводят с малой сцены на большую, и они действуют одинаково, что в начале века, что в конце. Ты начинаешь с того, что хочешь сделать какой-то штучный товар, чтобы не повторять еще раз, знаешь, маленький театр на самом деле, это театр, где для своего удовольствия ставят еще раз Островского, Чехова, Арбузова, точно зная, что ничего нового они тебе не скажут, но получат удовольствие от личного взаимодействия с классикой. Знакомые придут, родственники, сыграют раз 6, потом еще чего-нибудь поставим, спектакли недорогие. А жанра такого, да и вида такого театрального искусства нет.
Это было еще в 80-е годы, что малая сцена - это уютный тупик, потому что на малой сцене никогда не бывает провалов, почти что. Близко глаза, близко люди, ощущение какой-то близости, общего чего-то в зале, тесноты. И только надо, чтобы совсем уже бездарным быть козлом, чтобы на малой сцене совсем уж не вызвать никаких эмоций, никого не расшевелить. Вот на большой сцене - это сплошь и рядом удается. Не расшевелить, не заводить, не включить никого. Вот там требуется от всех. А на малой сцене - поставь стул, покрась его в красный цвет, а рядом поставь зеленый, будет выразительное, напряженное, будет спор цветов, все будут сидеть, гадать тупо, что это значит, и в углу занавеску какую-нибудь еще поставь: она будет шевелиться, будет динамическая декорация. Что это означает, не имеет никакого значения, каждая деталь должна быть укрупнена, и работать.
То же самое - костюмы. Дорогие шикарные костюмы на малой сцене смотрятся пошлостью и кичем. Пудру видно - неловкость вызывает. И зритель не обязан сильно напрягаться. А что делать с актерами: по высоте ты их не разведешь, по ширине - тоже все равно не разведешь: вот они будут толпиться на пятачке как-нибудь. Втроем их уже много - то есть ты не озабочен проблемами народных сцен или каких-то массовых сцен. Все проблемы, связанные с реальным большим театром у тебя отпадают. Ты не решаешь пространство ни по горизонтали, ни по вертикали, и не решаешь пространства актерского. Они сами себе его заполнят, и не надо большой энергетики, чтобы заполнить большое помещение - все равно талант и отсутствие таланта видно. Но на малой сцене легче работать и я лет 7-8 назад очень пропагандировал малую сцену, потому что на тот момент мне казалось, что надо что-то, что надо как-то общаться на другом уровне. Хотя и так она существовала без всяких моих замечаний по этому поводу... И, кроме того, глаза были очень важны. Это так оно и есть, но я не знаю, как там остальные, но точно знаю в своем случае, что, когда делаешь театр авторский, где репертуар индивидуальный и они...
Мы привыкли к тому, что режиссер - это профессия - это специалист по пересказу хорошо всем известных историй: просто Гамлет на этот раз потный и толстый. А в следующий раз он будет худой и старый. И это - бесконечный повод советский для обсуждения и обсасывания: у него Гамлет толстый. Да, ну ладно, ребята, но чем кончилось, вы знаете? Знаем, ну так в общем короче говоря, эти истории рассказывать не очень интересно. Сколько раз можно пересказывать историю, намекая на то, что Клавдий не виноват, или виноват, кровь проливать нельзя - кровь проливать можно, Офелия не сумасшедшая - Офелия - сумасшедшая. Гамлет спал с Офелией, Гамлет не спал с Офелией. Ну, вот это - вот все трактовки, которые мы наблюдаем много лет: Офелия беременна - Офелия беременна фальшиво, она родила куклу, нет она вообще не рожала от Гамлета ну и т.д. это можно до бесконечности перечислять. Я, например, никогда еще не видел такой трактовки, хотя она просится. Там есть такое изречение, что при Гамлете отце порядок был. Сделать Гамлета отца таким сатрапом - Сталиным, гадиной. Прогрессивный Клавдий его грохнул, спас страну от палача, но дурак Гамлет все испортил из своих мелко феодальных амбиций за трон. Это вполне трактовка - порядок, порядок был. При вашем отце, при батюшке вашем... Ну, вообще, начинается все с разговоров: призрак будет выходить, гремя латами - образ солдафонства, военщины, - страшным голосом завывать: Убей! Так вот, мать не трогай, но убей дядю! И науськивать несчастного Гамлета. Это - тоже трактовка, и она вполне правомочна. Или Клавдий - отец Гамлета...
Отелло интеллигентный - Отелло бешеный, Отелло - эпилептик, Отелло - тихий, доверчивый. Но так нельзя сделать штучный театр. А когда ты начинаешь делать штучный театр - хорошо, плохо получается, но, в общем, ты пытаешься.
Начинаешь ты с того, что ты выдумываешь штучный текст сначала. В чем отличие капустника от канонического театра - штучный товар, один раз придумано. В театре, конечно, это уже не на один раз придумано, но ищешь формы. Почему кабаре считается, самой свободной формой театра. Потому что если там, у Эфроса Чебутыкин танцевал Чарльстон, в 64 году, и все театроведение страны: одно приветствовало, другое - бесновалось, третье - недоумевало, хотя просто человек танцевал чарльстон, а не паванну и не шейк - он танцевал танец своего времени, просто-напросто, там был он в радости или в отчаянии.
Потому что там это естественно. Ты лежишь и играешь в какие-то свободные интересные формы. Начинаешь сюжет, потом бросаешь его, начинаешь что-то другое. Ты начинаешь делать все непредсказуемым, потому что в любой пьесе, которую ты только ни показываешь, наступает момент, когда на ближайшие 25 минут люди уже знают, что будет дальше. Вот они познакомились, и зрители уже знают, что ближайшие 25 минут они будут сближаться, потом они сблизятся, и оттуда сюжет уйдет куда-нибудь еще, но сначала тонкий процесс их сближения будет подробно доложен и можно спокойно за ним 25 минут наблюдать. Неожиданностей не будет, и человек на какой-то момент отключается. Он как бы отдыхает психологически, потому что он понимает, о, пошло, пошло, пошло, о, подошел ближе, о, взял за руку - ну понятно... А она еще не знает, а он уже знает, что будет дальше. Вот тут ты пытаешься как-то сказать, хотя бы немного, чтобы была другая история, чтобы хотя бы была какая-то новость, чтобы человек никак не мог разобраться, что будет дальше. Логика не должна быть понятна. Значит, если это идет так, то тебе на минуту к этой своей непредсказуемой драматургии хочется присовокупить чего-нибудь непредсказуемого в актерах, чтобы они были не просто пешки - ходи направо, налево, а чтобы они профессионально еще открылись. Они должны быть еще высоко технологичны. То, что скиллз называется, навыки, умения. Тогда ты начинаешь искать поющих, танцующих, жонглирующих, берешь одного из цирка, или двух. Когда они у тебя собираются в большом количестве, в конечном счете, тут неизбежно какое-то кабаретное развитие, ты понимаешь, что когда они подпрыгивают все вместе, они ударяются головой о потолок, потому что они хорошо прыгают: предыдущие прыгали плохо, а эти прыгают хорошо. И они ударяются головой о потолок, потому что у тебя маленький театр. Если они бегут все одновременно влево, из них половина убегает за кулисы, а потом обратно - вторая половина.
И еще, чтобы поставить танец, нужно выкроить пространство, потому что на одного актера, а на самом деле, тебе и на одного хватит, если он балетный, то во время прыжка сразу покроет полсцены, вторым прыжком он покроет вторую половину, а у него их шесть. И в этот момент понимаешь, что будь она проклята, эта малая сцена, и эти глаза, которые ты хочешь видеть из последнего ряда, но ты не можешь себя реализовать. И темперамент свой ты можешь засунуть его себе в задницу, потому что он не реализуется. И это не фантазия хотя в то же время ты можешь на малой сцене построить Эльсинор, и Нью-Йорк, причем одновременно.
Мы переезжать не будем, мы просто попробуем поставить там один спектакль. Надо же все эти блестящие теоретические выкладки подтвердить еще и каким-то одним реальным практическим действием, хотя бы одним для начала. А потом уже говорить: ну, я же говорил! Потому что может быть поход в театр киноактера и закончится ничем. Но, во всяком случае, сделаем большой спектакль, дорогой.
- Вы получаете какую-то поддержку от государственных структур: Союза театральных деятелей и т.д.?
- У нас театр - просто частная лавочка. Театр частный. То есть ничей. Или мой наоборот. Спонсоры есть, конечно, ни один спектакль не может быть поставлен без спонсоров. Но театр самоокупается. Он себя кормит. Сам себя кормит. При малом количестве мест и малом количестве спектаклей. Потому что билеты дорогие, и они продаются.
Мы воспитаны на патологической, бездарной идее равенства, но идея равенства настолько же привлекательна, сколь и лжива и убога. Бог никого не сделал равными. Открывается дверь, и входит в комнату какой-то красивый мужчина - все женщины в этот момент втягивают животы и дуреют, и его влияние на ситуацию в этот момент стопроцентно в тысячу раз больше, чем всех остальных, которые тут вроде сидят. Или наоборот - женщина входит, хорошо, и тоже: вытягиваются шеи, глазки глупеют мужские. Или приходит талантливый человек на репетицию, приходит бездарный человек на репетицию, высокий приходит в баскетбол, маленький приходит в баскетбол и т.д. Бог не сделал равными ни в чем. И равенство может быть только перед законом, и то очень условно, потому что богач откупится, а негр из Гарлема сядет все равно, бомжа посадят, а чиновника правительства еще как сказать. Но это, по крайней мере, формальное, конституционное равенство есть, а равенство в обеспечении собственных удовольствий быть не может. Билет должен стоить столько ровно, сколько в этот момент за него готовы заплатить в этот театр, потому что в этом театре лучше работающая труппа. Конечно, в каком-то театре он будет дешевый.
Тогда Высоцкий в «Гамлете» и Хрюкин в пьесе Сафронова равны абсолютно. Кроме того, если еще запретить иметь дома видео и сажать за наличие видеомагнитофонов в квартире, тогда вообще можно ходить на все, и платить одинаково и Высоцкому, и Хрюкину. Мы, увы, к этому привыкли на самом деле.
- Как вы отбираете актеров?
- Актеров отбираю на основе конкурса, как все. Только у нас он начинается с вокала теперь. Потому что если человек не поет совсем и не двигается, то уже ему будет тяжело, он будет долго ждать следующего ВПП - Вам позволено переиграть, где там надо будет ходить слева направо, и то не всем. Вот, поэтому с этого начинается отбор.
Кстати, часто бывает, что после этого не надо уже ничего читать, потому что выразительность она и есть выразительность. Причем она может проявляться в чем угодно -даже в том, как человек спички зажигает на сцене, но уж в пении, в танце-то точно - темперамент, интеллект.
Из учеников пока еще нет наметок, кого брать в театр, потому что это глупо. Потому что наметки-то есть, но они поменяются еще тысячу раз. Вот это вот движение, вот эта скачка - пять лет. Она дает такие всегда неожиданные результаты. Вдруг у тебя на финише вырывается вперед кто-то, и ты не ожидал, а он вырвался, и это всегда. Это почти всегда. Синдром темной лошадки - это синдром театрального обучения. На 90%. Очень редко вот когда человек начинает с первого курса, вот он прет до конца института, потом он заканчивает, потом он становится знаменитым артистом, и он умирает через 70 лет знаменитым артистом. Это почти не бывает. Очень редко. Почему так популярны эти истории: с первого раза не взяли, со второго раза не взяли: шепелявый, бездарный - отправили, прогнали - работал без образования в Кинешме, потом приехал -взяли с недоверием, жизнь закончил народным артистом и любимцем нации. Вот обязательно надо удариться об дно.
Я помню, я часто об этом вспоминаю, меня очень волнует этот момент: когда я входил в ГИТИС в 80м году на первый курс, было там четыре-пять откровенных кумиров института: где-то пара человек в режиссуре и человека 3-4 в актерстве, вот они заканчивали как раз, на них ходили смотреть, их уже брал Гончаров, кто-то еще, они были знаменитости сезона, они уже все снимались, их рвали на части, их брали в театры, они играли, ну шли еще дипломные спектакли, а они были как бы все уже нарасхват. Но еще дипломы доигрывались. Ну и я смотрю сейчас на лица, их ни одного сейчас нет. Ни одного из них сейчас ни слуху, ни духу просто, про одного знаю, что он сейчас вышибала в спортивном клубе в Атланте, другая вышла замуж, конечно, удачно за границу, но это не по профессии, третий спился - в общем, никого нет. Это не потому что как бы они виноваты или еще что-то, но какая-то очень интересная закономерность, которая очень часто прослеживается, кстати, в институте, в ГИТИСе, ты входишь, нарываешься на кумиров каких-то, и пока ты учишься, они как-то тускнеют, и к последнему курсу их уже как бы и нету. Вот где же вот... а как он гремел тогда?!
Вундеркинд вообще - очень трагическая фигура всегда: ты поднимаешься с 12-13 лет, к 30 годам ты уже профессор, и потом как бы рост останавливается вообще, и вот потом всю жизнь остаешься вот этим самым профессором и ничего другого, часто и это очень печально. И наоборот, часто люди идут себе постепенно, набирают тот объем, такой энергетический, интеллектуальный, духовный, и вот они его в зрелости добирают уже как бы. И этот процесс, кстати, наиболее интересный, наиболее зрелый. Например,
Любимов в 50 лет из дурака - кубанского казака стал великим режиссером - это откуда взялось в нем?! Да еще мирового класса, да еще и авангардным. Нет, Захаров в 40 как главный режиссер начал, а до этого он успел поставить как-нибудь «Доходное место» (60е гг. - Доходное место, а Ленком - это начало 70х). Ну, режиссеры они и не начинают в 16 лет, в 28-30 и начал, уже было и «Проснись и пой!», «Разгром» был в театре Маяковского, но самое главное, - было Доходное место. Года 65го. Но «Проснись и пой!» или «Разгром» - это еще не шедевры, «Доходное место» - да, судя по всему.
Но все-таки он выстрелил, потому что «Тиль» - это первое и последнее такое потрясение - не кайф, не удовольствие, а потрясение - «Тиль» - в 74 году - просто мы стояли и не верили глазам, потому что все остальное мы знали, мы видели отрывки по телевизору, мы шли на то, что мы знали. Ведь с нуля же мы не ходим сейчас. Заранее знаем, кто кого играет, что об этом сказала уже Инна Люциановна*, что думает Крымова** на эту тему - уже в общем-то примерно все известно, сплетни уже пошли, рецензии успел прочитать - потом идешь, да? А тут с нуля идешь и думаешь, что это за спектакль, кажется, что что-то это такое там известное. Вошли - мама дорогая: я вчера пьесу начал перечитывать Гришину*** и начал волноваться как в детстве, потому что как-то пошло оттуда все: я стал вспоминать - вот там первая сцена, когда она беременная и ждет и тихий разговор и он все потом взрывается в зале, она - беременная. Я думал о сцене, где не нашел героя, и появляется Коля, ЗОлетний Коля Караченцев, который разговаривал голосом гнусавым, нахальным, какого не было ни у кого тогда.
Чем отличается, кстати, гениальный артист: его голос не спутаешь ни с кем, никогда - интонация невероятная, своя - вот вечно задыхающийся Смоктуновский: первую фразу слышно, дальше - нет, вечно хриплый Высоцкий, Юрский, но и Коля, он, гнусавый Караченцев тогда появился, гнусавый наглец. И все, и это было невыносимое счастье, мы просто опупели тогда, когда ансамбль «Араке» во главе с Шахназаровым дал по струнам, и пошло дело, потрясающе.
- Как вы относитесь к тому, что актеры вашего театра, несмотря на все их таланты и заслуги, совершенно не известны за пределами «Летучей мыши»?
Плохо отношусь. Актеров действительно мало знают. Олег Павлович и Марк Анатольевич - государственные деятели, старше меня на 20 с лишним лет, и они оба просто специально этим занимаются с государственных позиций. У меня этих позиций пока нет. Театр сам по себе никогда в жизни популярности дать не может, не может дать и узнаваемости лица. Театральные передачи, которые бывают по следам популярных премьер, никто не смотрит. Рейтинг театральных программ очень низкий, крайне низкий, еще и потому, что их так делают. Их делают умученные жизнью дамы с трагическим мироощущением, печальные, с трагическими голосами, они берут интервью, вот я уже эту метафору употреблял, но другой пока не нашел, они берут интервью у людей, как если бы они точно знали, что этот человек неизлечимо болен, а он еще об этом сам не знает.
Вот сидит такая вот и тихо спрашивает: «Как в наше страшное время вам удается сохранить оптимизм?» и смотрит на него: ты же умираешь, ты чего ж такой веселый? Человек пугается этого взгляда, начинает как-то подыскивать слова: а что такое, что вы знаете про меня такого, что я не должен сиять оптимизмом. Вообще я мужчина еще крепкий, и что там? А его так... И таких встречал немало.
Да ну, глупости это все собачьи, уж какая Америка прагматичная и как Германия какая-нибудь, а стреляются из-за любви везде - и ничего с этим не сделаешь, это будет всегда - успокойся, мол. И если у тебя с этим сложности, не надо переносить это на весь мир. Все это есть и будет, и не важно хотим мы того или нет, не надо хотеть, это есть и это будет всегда. И какие бы заводы не стояли, какие бы бизнесмены ни сновали, но этот бизнесмен попадается один раз, и сядет в тюрьму за растрату, потому что погорел на бабе. Аль Файед уж такой был ушлый, еще и чурка, а в столб въехал со всего размаху, понимаешь, да, по любви, вот тебе и все. А уж какой был богатый человек, так схвачено было все на свете, об стойку, потому что любовь, потому что она сказала: «Не хочу их больше видеть - гони!» И погнал. Вот - замечательный пример. И вся ушлость - псу под хвост, в могилу.
Мы живем в стране, в которой удачно покривлявшийся перед камерой Моргунов сделался звездой на все времена, не сыгравший ни одной вообще роли серьезной, кроме Стахевича в аккурат в 49 году - предателя Родины, этого никто не помнит, зато все помнят Бывалого, и вот Бывалый - это, что, роль вообще?
У меня у самого передач про театр было, наверное, штук тридцать, но никто меня на улице не узнавал, а когда я пару раз сказал чужие новости по Времечку, стали выкрикивать: ара, Времечко! И началось тут же, а сейчас - Старая квартира. Это вообще уже -час в эфире - каждую неделю! А по утрам - повтор. Это уже - да, но это же не в связи с театром. Хотя театр отнимает каждый день, а Старая квартира - 2 дня в месяц, и на все вопросы, что для вас важнее, я даже смеюсь, потому что сравнить-то нельзя. Что для меня важнее: моя работа или то, что я марки по вечерам выклеиваю?!
Захаров же снял несколько фильмов, действительно шедевры, которые тогда все смотрели. Абдулов-то в отличие от Янковского раскрутился именно на этих фильмах, а Янковский пришел уже актером... Психология здесь ясна. Вот я сейчас как бы надеюсь, приступаю к этому процессу, но он еще займет несколько лет, если все будет нормально, если мы все будем живы - здоровы, вот через несколько лет, потому что я где-то предвижу цепь событий, когда мне должно везти.
- Я знаю, вы сейчас работаете над Новогодним огоньком. Расскажите, пожалуйста, что это за проект.
- Насчет новогоднего огонька - это долго рассказывать и неохота. Во-первых, я пока не уполномочен давать интервью по этому поводу. Ну, как бы меня никто не просил открывать военную тайну, но это делается не кустарно, это делается в один момент ударом. А, кроме того, вот я сейчас начну рассказывать, а мне сейчас позвонят и скажут, что у Азнавура до 3 января концерты - вот тебе и привет. Насколько это серьезно, и что это значит, я не знаю, мне позвонили и сказали это из агентства.
- Тогда расскажите, как вам пришло в голову возродить кабаре Балиева?
- Решили признаться куче народу: близких, дальних, театральных, литеральных. Ну, как бы что, куда мальчик лезет? Ну, это как бы смешно. Мне и тогда говорили, ну, старик, еще один театр в Москве?! На тот момент ходила такая цифра, я не знаю, насколько она достоверна - 250 новых театров. Такая цифра - 250 - это был уже 251 и, и это вызывало смех, и такое презрение, причем презрение, смешанное с надеждой: ну, скоро и этот сдохнет. Я, к сожалению, слышал потом уже это в адрес других, и понял, что в свое время это относилось и ко мне.
И другое дело, что и не надо - сейчас нету спроса на авангард, нет социальной востребованности авангарда, потому что авангард разрушает привычную формулу, авангард деструктурирует все это, разваливает, а людям хочется сюжета. Причем, желательно, закончившегося благополучно. Сейчас спрос на традиционное искусство, на традиционные формы, и это будет продолжаться тех пор, пока жизнь будет авангардом. А то у нас жизнь - такой авангард: все ломаное, остроугольное, опасное, плохо объяснимое, иррациональное, людям требуется искусство объяснения жизни сейчас, введение ее в рамки, в берега, чтобы хотя бы искусство говорило: ребята, ребята, ну, жить можно, ничего. Понимаешь, вот он ее полюбил, а она его - тоже, и они жили долго и умерли в один день. Бывает и так тоже, ребята, ничего страшного. И вот этот несложный, никому не опасный, ничего не провозглашающий театр пытаются сожрать. В театре заламывают сумму аренды, чтобы он не смог заплатить актерам зарплату. И когда я что-то такое анализационное вякнул по телевизору - какой ужас, поднялся стон-то, я был уверен, что это вообще никто не слышал, но меня слышали все, потом в разных интервью читаю -вот, Гурвич сказал. Или там: как ты мог это сказать?! А откуда вы знаете? Да, я видел, я слышал, мне передали!!! Что московским театрам не надо давать дотации, ни сном ни духом не надо давать. Потому что если нету - обойдутся: должны прокормить себя сами,
должны, должны...
Вот когда открывался вот такое было отношение, такое было отношение: скоро сдохнет это все. Но не сдохло же. Но теперь начали они признаваться: мы тогда очень ждали... Реакция зрительская была классная.
У меня есть история, очень классная, на этот счет, Вот именно «Чтение новой пьесы» - причем сырой был - какой-то полустуденческий, там просто заявка на жанр была. Жизнь всегда жестока и ужасна, но если от тебя требуют восхвалять руководство, партию, правительство и мускулистых рабочих на плакатах, то есть когда тебя окружает фальсификация, тогда ты начинаешь как-то там через цензуру, липу и вранье, начинаешь бросать какую-то истину, хоть немножко. И уже это дает тебе какой-то кукиш. Это очень банально, ты знаешь, я уже столько об этом говорил, и даже писал, мне же надоело это повторять. Есть простое, мне кажется, правило игры: театр предоставляет тебе наглядный пример, должен предоставлять пример сопротивления внешним обстоятельствам. Обстоятельства разные бывают. Соответственно, разные бывают формы сопротивления: оно не всегда прямое сопротивление, не всегда это просто из-под цензуры выползти, выдраться, но когда была цензура, жестокая, лживая, подлая цензура, тогда всякое «король - дурак» воспринималось как праздник, общественный праздник.
Вот я вчера читал пьесу «Тиль», вот «Тиль» - образец этих самых словечек, намеков: «Поедемте в Амстердам, нас на ярмарку приглашают». «Это меня-то с моими шутками?» Да, Тиль, ну, там поправим чего-нибудь, чтобы не зло было, а по-доброму. А шутить сейчас можно, в Амстердаме». И аплодисменты в зале на слове «в Амстердаме». То есть: им-то разрешается...
Это с одной стороны, и с другой стороны - образ интеллигента как в лучшем случае обреченного, несчастного. Это у Эфроса всегда. Пристрелят. Тузенбаха - пристрелят, Отелло заколется, Треплев застрелится, потому что жизни нету. У Эфроса Отелло - интеллигент - в очках - книгочей. Он - ученый человек, он - образованный человек. Отелло был очкастый, начитанный, играл его вообще Волков. Никаких страстей там быть не могло, в принципе. Потому что этот (Папазян) себя надрючивал на страсть, а там страсти не было в принципе. Расстроился и задушил. Короче говоря, если говорить серьезно, Эфрос и сам так умер, как они все. Между прочим. Загрызли. Заели. Заболтали. Затравили.
Нам еле-еле дали в ГИТИСе сыграть пару спектаклей, и тут же выгнали опять на лето: у нас сейчас ремонт, хотя он только перед этим кончился. Все - ремонт, осенью разберемся, как там дальше, что... Идиотское положение - два месяца репетировали, 13 или 14 раз сыграли - и на улицу. Сезон закрывать, отпуск что ли брать через 6 спектаклей?! Ну, позвонил брату в Ермоловский театр: в аренду сдашь? Сдам. Когда? В августе.
Ну, и то. Ну, и стали, значит, билеты продавать, я брал его на 10 дней. Зал здоровенный. Через какое-то время, в общем, дней за 5, за 7 до начала этих выступлений, говорят барышники театральные, ну, там, агентства, мафия, не знаю, ребятам моим, что, скажите Гурвичу, что пускай быстро отменяет это все, закрывает, расторгает договор, деньги возвращает. Куда? Куда полезли? 10 дней одно и то же.
В центре Москвы в большом зале, название никому не известно, театр никто не знает, еще и «Чтение новой пьесы» называется. Куда? Да, и август. В общем, я скажу, настроение было неважным. Единственное, что я придумал, было - поставить на улицу щиты, где по-английски и по-русски рассказывалась бы история театра, мыши нарисованные, и такой простой плакат, что-то такое: Москва - большое дело. Ну, и 10 аншлагов подряд - ты понимаешь? Но каких! «Его превосходительство посол Мексики, Григорий Ефимович, убедительно просит продать два билета на сегодняшний спектакль». Это было какое-то чудо. Короче говоря, рецензия в Нью-Йорк Тайме мгновенно - через неделю вышла уже, ну и так далее. Потом 10 дней - 10 аншлагов. Я не мог понять, что происходит, и никто ничего не понял тогда. Спекулянты по 35 рублей вен продавали билеты, они стоили 3-5, а продавали по 35, в 7 раз. Был, шухер, понимаешь? Это вот Бог подарил, перед этим у меня были очень паршивые времена, долго, года 3, и после этого как бы был устроен подарок судьбы. Ну, действительно же было все продано, я помню, бумажку сам сорвал. Это было в Ермоловском театре.


Записала Зара Мигранян
Ноябрь 1997 года
*Инна Люциановна Вишневская - театральный критик
**Наталья Крымова - театральный критик
***Григорий Горин
Вам не позволено переиграть...

К театру Григорий Гурвич «прислонился» с правильной стороны
В детстве он отказывался есть суп до тех пор, пока ему не ставили пластинку с «Сильвой»
Со дня смерти театрального режиссера и популярного ведущего телевизионной «Старой квартиры» Григория Гурвича прошло 40 дней. Театр-кабаре «Летучая мышь» осиротел и оказался перед вопросом: как жить дальше? «Сейчас стало ясно — то, что умел делать в театре Гриша, не умеет никто», — говорит его вдова Любовь Гурвич. И вот следующий спектакль «Летучей мыши» будет сделан в форме диалогов с Григорием Гурвичем, о котором сегодня рассказывают Любовь Гурвич, Виктор Шендерович (друг с двадцатилетним стажем) и Елена Чарквиани (одна из прим театра. Впрочем, в «Летучей мыши» все артисты — премьеры и примы. Таким этот театр был задуман).


Виктор Шендерович: «Я занимался в табаковской студии, где Костя Райкин тогда ставил «Маугли». Одновременно Костя работал в «Современнике», и когда театр уехал на гастроли в Баку, к Косте за кулисы пришел студент филологического факультета Гриша Гурвич — человек, «ударенный» театром, который хотел каким-то боком к театру «прислониться», но не знал, каким. Насколько я знаю, он просто пришел и сказал, что слышал о табаковской студии и хочет как-то в этом деле поучаствовать. В итоге он «прислонился» к театру с правильной стороны, то есть с литературной, потому что Гриша был блестящий стихотворец. «Поэт», может быть, звучит слишком громко, но стихи его были тонки и точны. Закончилось это знакомство тем, что 20-летний Гриша Гурвич написал зонги к «Маугли».
Я до сих пор помню их все наизусть: «...Будь ты мал иль стар, / Будь ты сер иль сед, / Но закон всех стай - / Быть во всем, как все. / Будь хитер, как все. / Будь матер, как все. /Будь один из ста — / Вот закон всех стай. / Если лжив - как все. /Если тверд - как все. / Если жив - как все. / Если мертв — как все. / Этот свой наказ / Повтори сто раз: / Я один из вас, /я один из вас». Кстати, во всех его спектаклях («Великая иллюзия», «Это — шоу-бизнес») звучат его собственные переводы (блестящие, на мой взгляд) из «Кошек», «Иисуса Христа — суперзвезды» и других мюзиклов.
С тех пор мы приятельствовали, а несколько лет назад сдружились уже по-взрослому. Оказались вместе в жюри конкурса капустников «Веселая коза» в Нижнем Новгороде. И выяснилось, что мы абсолютно совпадаем во взглядах. Я увидел, по какому гамбургскому счету Гришка относится к театру и таланту, как взахлеб радуется чужому успеху (а это такая редкость). И как готов был защищать чужой талант. Однажды он буквально уничтожил (на словах, конечно) одну театроведку. (Надо сказать, он ненавидел эту профессию. Я не помню ни одной положительной рецензии на спектакли «Летучей мыши», которую называли «Бродвеем для бедных», — сплошное театроведческое высокомерие). На «Веселую козу» приехал очень талантливый, брутальный коллектив из Челябинска «Черный театр». Театроведке той он показался грязным, пошлым, нетонким, потому что она не понимала элементарных вещей. И Гришу «пробило» так, что я потом заставил его извиняться перед ней просто как перед женщиной. Посмотрите, вопил он, указывая на себя, меня и Вадю Жука, — мы на троих сделали уже 180 капустников. А вы в жизни смешной строчки не напишете — так, чтобы зал услышал и грохнул. Гриша ведь был штатным пенальтистом по части капустников. Одна из его «капустных» песен — «Алексанна, Алексанна» (Эскина, то есть) — стала гимном Дома актера.
Но так же сильно он страдал от творческих неудач. Физически страдал. От плохого стиха, неточной рифмы, фальшивой ноты.
* * *
Как он подбирал артистов — это отдельная история. Наташа Трихлеб была восьмой Курочкой Рябой у Сац, а он увидел в ней звезду. Ну, может, третьей. Боря Поволоцкий был никому не известным актером Театра оперетты. Катя Корабельникова, которая в любой бродвейской труппе была бы звездой, играла что-то в театре «Шалом». Там, откуда он их брал, они были никем. Он не брал готовых звезд, они становились таковыми в его театре».
Елена Чарквиани: «Мы с Гришей знакомы со студенческой скамьи. Он всегда выделялся своим шикарным видом в гити-совской толпе, где было принято ходить грязными и рваными — чем страшнее, тем талантливее. Я даже прибегала его понюхать — он всегда пах роскошными духами. И нам потом внушал, что актеры должны быть состоятельными, актрисы — красивыми и хорошо одетыми. Все делал, чтобы мы не чувствовали себя ущербными.
Я уехала в Тбилиси, а когда спустя несколько лет вернулась в Москву, то поняла, что не хочу ни в один драматический театр. Встретила как-то сокурсника, и он привел меня в «Летучую мышь». Я влюбилась в первый же спектакль и стала проситься к Гришке. Он назначил мне показ, я читала «Графа Нулина», а он вдруг попросил меня заикаться, чтобы посмотреть, не боюсь ли я быть смешной. И сломался только тогда, когда я при моем росте сделала колесо. Через месяц взял меня с условием — чтобы я поправилась. Каждую актрису он считал неотразимой красавицей. Ни одну не уволил. Мог иногда на репетиции сказать что-нибудь колкое (мне, например, про мой возраст). Но романами нас не терроризировал, наоборот — оберегал, как детей. Чуть что — девочки, говорит, ко мне. Тем более что рядом всегда была Люба, а они друг друга любили».
Любовь Гурвич: «Мы познакомились на ретро-бале в институте — вместе надували шарики. Потом оказались вместе в комитете комсомола — мы все были очень активными комсомольцами и все потом переженились. Довольно долго — год с чем-то — встречались, но предложения Гриша мне не делал. И в какой-то момент я сказала ему: «Решайся», повернулась и ушла. А он и решился. Сказал: «Я понял, что никто никогда не будет ко мне относиться так, как ты. И ни с кем мне не будет интересно так, как с тобой». Я то же самое могу сказать.
* * *
Он был очень музыкален, хотя музыке его никто не учил. Родители считали, что достаточно английского. В детстве он отказывался есть суп до тех пор, пока ему не ставили пластинку с «Сильвой».
Я очень хорошо помню наш первый разговор про жанр будущего театра. Мы стояли на балконе, и я спросила его, какой же, собственно, театр ты хочешь, кто тебе ближе — Захаров, Любимов, Эфрос... Он сказал: «Наверное, Захаров». Кстати, это Марк Захаров посоветовал ему после капустника в Доме актера открыть театр-кабаре «Летучая мышь». Хотя, казалось бы, он учился у Марии Кнебель, ученицы Станиславского, при чем тут кабаре? Но кабаре постепенно переросло в мюзикл.
А на тот момент у Гриши было уже пять закрытых спектаклей. И не потому, что он их плохо делал, а потому, что главные режиссеры вообще порой закрывают спектакли, не предупреждая об этом за-
ранее. Закрыт был и его дипломный спектакль, хотя Гриша шел на красный диплом. В день похорон Кнебель Андрей Александрович Гончаров закрыл спектакль. Через год, правда, открыл, но Гриша год ходил без диплома. Сейчас это уже не так важно, он все равно добился, чего хотел».
В. Ш.: «Кнебель говорила, что у нее на этом курсе много способных ребят, но талантливый только Гриша.
А мюзикл был не только эстетическим выбором, но и гражданским. В перестройку отовсюду хлынула чернуха (Галин — лучший вариант, но для меня знаком этой драматургии стала пьеса Дударева «Свалка», где фигурировали проститутки, бомжи, афганцы, наркоманы — словом, все, о чем стало можно говорить. Плюс зачем-то Христос). А Гриша говорил: золотой век мюзикла совпал с великой депрессией. Именно тогда, когда все плохо, человеку нужно подарить сказку, надежду. Когда больше нет идеологии, нужно дать идеологию хорошей музыки, чистого пения,
танца. Я по себе могу сказать — раз по восемь ходил на один и тот же спектакль, даже на отдельные номера, и получал порцию бодрости и радости — как будто новую батарейку вставлял.
Он посмотрел все знаменитые мюзиклы, когда для нас слово «Бродвей» еще оставалось только словом. Единственное, что утешает, так это то, что последние десять лет он жил на широкую ногу — зарабатывал своим талантом и жил, не откладывая, объездил весь мир, ввязываясь во все — телевидение, капустник, новогодний огонек. (Славкин замечательно сказал на панихиде о том, что ни у кого не возникало вопроса: а какое право имеет этот молодой человек 37 лет рассказывать о 48-м годе? Настолько сильно он чувствовал родину, историю, свои корни. Он был одинаково уважителен со знаменитостью на сцене и с бабушкой из зала. Он часто задавал довольно неудобные вопросы. Но при этом не сталкивал людей. Как человек театральный он понимал, что существует несколько правд)».
Л. Г.: «В год мы смотрели спектаклей по пятнадцать в Лондоне. Мы специально ездили на мюзиклы в Америку, Англию (Гриша побывал в 30 странах, я вместе в ним в 25). Первым делом шли покупать билеты (они там страшно дорогие), иначе потом бы просто не хватило. Но он стремился развивать российский мюзикл, а не заниматься американским (это был только этап). Говорил мне — все, не могу уже больше слышать эту музыку. Не потому, что она плохая, а потому, что он уже поставил все лучшее. Гриша придумал несколько оригинальных идей относительно российских мюзиклов. Но самая большая проблема оказалась в наших композиторах. У нас только в одном спектакле звучали песни Леши Кортнева и группы «Несчастный случай» — в спектакле «Вам позволено переиграть» {по пьесе «Биография» Макса Фриша, в которой главному герою дается шанс прожить иначе какую-то часть своей жизни. Григорий Гурвич считал этот спектакль главным в своей жизни. — О.Ф.)
* * *
В. Ш.: «Как говорится, когда человек умирает, изменяются его портреты. Мы все начинаем видеть в другом свете. Гриша наперекор автору оставил в живых главного героя спектакля «Вам позволено переиграть»...»
Е. Ч.: «У нас всегда была традиция — перед премьерой собираемся вместе, беремся за руки и разбиваем. А перед той пре-_ мьерой он сказал нам: «Ребята, спасибо, что собрали этот спектакль. Это спектакль моей жизни, теперь и умирать можно».
* * *
В. Ш.: «Болезнь проявила в нем огромное мужество и достоинство. Он не позволял себя жалеть, не позволял себе перестать жить. Могу сказать с гордостью за моего олигарха, что Владимир Гусинский, который тоже учился в ГИТИСе, по первому моему звонку дал сто тысяч долларов на лечение Гриши. Самое тоскливое, что его вылечили от лейкемии — просто не выдержало сердце. Я позвонил ему в больницу за десять дней до смерти. Он обрадовался: «Ой, дорогой ты мой, — и тут же застеснялся своего порыва: — Я даже знаю, — говорит, — насколько дорогой».
Гриша написал мне как-то стишок: «На слово Шендерович рифмы нет». Спустя какое-то время он отмечал свое 40-летие (словно чувствовал, что не доживет до 50-летия), куда пришли все. (Кстати, многих раздражало, что он отмечает 40-летие на РТР. А я предлагал им задуматься — а почему это на юбилей пришли Захаров, Горин и вообще полный зал не самых последних людей. Отпраздновать юбилей может любой, но кто придет на него — вот вопрос.) И я написал ему ответ, который заканчивался такими словами: «...Пусть годы в наше сладкое вино / По капельке подмешивает горечь. / Ну вот и рифма к слову Шендерович. /И к Гурвичу сгодится заодно». Как-то спонтанно тогда написалось про горечь...
Есть люди, как люди, — вдыхают кислород, выдыхают углекислый газ. А есть, как деревья, — вдыхают в себя нашу углекислоту, а выдыхают кислород. Вот таким был Гриша».


Ольга ФУКС
Летучая стая осталась без вожака

Сказать, что в нашем театре случилось горе, — значит, ничего не сказать. На взле-те, в зените успеха ушел из жизни самый яркий и талантливый режиссер поколения 40-летних Григорий Гурвич.
Десять лет он строил свой театр. Он не просил, не клянчил денег у государства — та-лант всегда гордый и надеется только на себя. Десять лет ушло на то, чтобы маленький театрик «Летучая мышь», прописанный в учебном театре ГИТИСа по Гнездниковскому переулку, заставил о себе говорить серьезно и уважи-тель-но. Он сделал театр. Он воспитал прекрасную труппу. Только у него в театре можно было найти отдохновение от чернушной жизни — его искусство было роскошным и праздничным, на два часа переселявшим зрителей на планету, где всегда радость.



Он умер в Израиле, в клинике, где его готовили к операции по пересадке костного моз-га. Четыре месяца он боролся за жизнь. Прошел несколько химиотерапий. Не выдержало сердце, и в ночь с 4 на 5 ноября он умер. Его последними словами были: «Мама, прости меня». Его мама была с ним до последней минуты.
Он обожал Москву. Москва обожала его. Но в воскресенье Гришу Гурвича похоронили на тель-авивском кладбище: такова была воля его матушки, проживающей в Израиле. Теперь у нее, кроме могилы единственного сына, ничего не осталось.
В Москве остался его театр, хотя «Летучая мышь» лишилась своего вожака и практически осталась без крыльев. Но труппа находится в прекрасном состоянии. Репертуар, созданный Гурвичем за несколько лет, собирает полные залы. «Летучая мышь» должна жить. Но как?..

«Московский комсомолец». 9 ноября 1999 г.
Старая квартира осталась без хозяина

Ушел из жизни большой, талантливый и добрый человек - Григорий ГУРВИЧ, Зрители больше знают его как ведущего одной из популярных программ «Старая квартира». Театралы почитают как режиссера, воспитавшего великолепную труппу и построившего собственный театр -«Летучая мышь». Он умер в ночь с 4 на 5 ноября в Израиле, в клинике, где его готовили к операции по пересадке костного мозга. Не выдержало сердце. Похоронили Григория Ефимовича по воле его матери на тель-авивском кладбище.


первые Григорий Гурвич появился на экране в программе «Времечко». Рассказывал телезрителям, что интересного происходит в театральном мире. Но по-настоящему на телевидении Григорий Ефимович нашел себя в передаче «Старая квартира». Так он отличался от привычного образа ведущего - глянцевого, правильного и неприступного! У трогательного, искреннего, где-то даже домашнего Гурвича было преимущество, свойство, которое перед всевидящим глазком камеры не сыграешь, - интерес и сочувствие к людям. К человеку, который выходил на сцену и рассказывал свою жизнь, судьбу. Секрет его успеха у зрителей прост: он любил людей - они отвечали ему тем же. Своего друга и коллегу вспоминает ведущий программы «Сегоднячко» Лев Новоженов: - Мы с Гришей познакомились, когда вместе работали сценаристами программы «Под знаком Зодиака». Потом вместе как журналисты поехали в круиз и оказались в одной каюте. Когда стало выходить «Времечко», я позвал Гришу обозревателем по культуре. От начальства мне попадало - им ведь все благообразного, красивого ведущего подавай. А я им отвечал: «Вы лучше послушайте, что он говорит». А Гриша, когда начинал говорить, становился необыкновенным красавцем. Не помню, какая американская актриса на вопрос о том, какая у мужчины самая эротичная часть, ответила: «Мозги». Разделяю ее точку зрения. Гриша был блестящим собеседником - остроумным, находчивым, эрудированным. И, конечно, он был очень талантлив. Надо было придумать поздравительную песенку, стишок для капустника в честь трехлетия НТВ. Пришел к нему в театр, в Гнездниковский переулок. Помню, как он, сидя в пустом зале, взял ручку и с лета написал замечательную песенку. Мы ее потом с Юлианой Шаховой спели на вечеринке дурными голосами, но произвели неслыханный фурор. Конечно, только благодаря таланту автора. С Гришей всегда получались замечательные застолья. Он умел с аппетитом и есть, и говорить, и выпивать. Наверное, эта способность досталась ему в наследство от бакинских корней. Только вот дни рождения мы отмечали всегда порознь. Хотя родились в один день -24 октября. Но Гриша на 10 лет позже. Мы с ним Скорпионы - оба язвительные, реактивные, всегда обменивались колкостями, шутками, приколами. Но никогда не ругались. Делить-то нам было нечего. Общими у нас были только друзья.

Бродвейские штучки Григория Гурвича

От постановки Григория Гурвича "Великая иллюзия", ничего, кроме претензий на бродвейские штучки я не ожидал. И вдруг!
Я с детства люблю музыкальный жанр. Теперь же, избалованный увиденным не только в голливудском кинематографе грез, но и на Бродвее, что называется, живьем, слегка напрягся, когда в увертюре услышал хитовые мелодии, которые мгновенно ассоциируются с их великими исполнителями Барбарой Стрейзанд, Лайзой Минелли, Фредом Астером, Джином Келли, с голливудскими фильмами.
Ну, думаю, сейчас начнется Бродвей по-москвошвеевски. И какова же была моя радость увидеть в послеобвальной и грустной Москве красивые и богатые декорации (Юрий Антизерский), изумительные костюмы Аси Рафиковой, что вдвойне удивительно, замечательно выполненные творческими мастерскими "Аква", дизайн-студией "Коломбина", трикотажным салоном "Элеандр". Но это, так сказать, упаковка, и она одна, сколь бы прекрасна не была, погоды сделать не может. Молодые актеры, певцы, танцоры, кордебалет, мгновенные переодевания и перевоплощения со скоростью Аркадия Райкина- все это чем дальше, тем больше производило на меня, избалованного сноба, удивительное впечатление!
Декорация старинного корабля-парохода, на котором нам было предложено совершить экскурсию в прошлое бродвеиских мюзиклов, крутилась, вертелась, а во втором акте превратилась в многоярусный оперный зал ... И после хитов (как говорилось в старину-шлягеров) 50-х зазвучало то, на чем вырастало уже следующее поколение- музыка Эндрю Ллойда Уэббера. "Фантом оперы", "Иисус Христос- Суперзвезда", "Эвита".. Менялись костюмы, манера исполнения, стиль в блистательной хореографии Олега Николаева. Все представление, лишенное фабулы, скрепляемое лишь остроумным, ироничным и самоироничным комментарием то дирижера, то какого-нибудь персонажа, а то сделанное и самим режиссером Григорием Гурвичем, - тем не менее имеет внутреннюю драматургию. Спектакль развивается через форму, точнее, через разнообразие форм. Но, конечно же, в центре зрительского внимания - Актер. Если быть совершенно точным, сорок артистов труппы "Летучей мыши". Такое ощущение, что все всё умеют! Певец с оперным голосом выдает степ. Классная певица танцует с кордебалетом. И хотя это не уровень Фреда Астера, не голос Барбры Стрейзенд, не гуттаперчивость и прыгучесть Джина Келли, почему-то забываешь о тех, легендарных, и наслаждаешься заразительностью, энергией, красотой молодых актеров и актрис. Им хочется играть, и это перебрасывается через рампу. По счастью, они еще и умеют играть. Каждая исполнительница красива по-своему, каждый исполнитель привлекает чем-то своим. Оттого не хочется называть имена- или все, или ни одного. О нет, это не братская могила безызвестных, это парад талантов!
Может, специалист придерется, может, кто-то более сведущий сделает кислую мину, возможно, кто-либо вообще не любит этот легкомысленный жанр, терпеть не может красивых женских ног и эротика ему противопоказана - тогда это не его спектакль. Но мне лично радостно, что у нас в Москве появилось зрелище, где можно "оттянуться", отдохнуть душой, взбодриться. Это- развлечение! А уж какой ценой в прямом и переносном смысле этого слова удалось театру "Летучая мышь" достичь подобного- не наше с вами дело. Иди и смотри, да не сиди как отмороженный, а выражай свой восторг, как это делает бродвейский зритель.

Михаил Козаков
"ЛЕТУЧАЯ МЫШЬ": ПРЕМЬЕРА СЕЗОНА

В июле, когда большинство театров закрывает свой сезон, театр-кабаре "Летучая Мышь" порадовал нас премьерой. 7 июля был показан спектакль-дивертисмент "Это - шоу-бизнес!.." режиссера Г.Е. Гурвича. Как написано в программках, это "фрагменты из лучших мюзиклов и шлягеры кино XX века". Перед началом спектакля художественный руководитель театра Григорий Гурвич поведал зрителю о том, что такой жанр, как кабаре, может существовать лишь в свободном государстве - это доказывает многолетний опыт. И этот спектакль - не попытка сказать что-то новое, а лишь попытка показать, что мы живем в нормальной стране. Спектакль длится всего два часа, но за это время мы успеваем услышать отрывки из таких всемирно известных мюзиклов, как "Трехгрошовая опера", "Волшебник из страны Оз", "Человек из Ламанчи", "Моя прекрасная леди", "Вестсайдская история", "Иисус Христос -суперзвезда", услышать песни из фильмов "Крестный отец", "Кабаре", "Весь этот джаз", "Серенада солнечной долины" и многих других. В спектакле нет единого действия, это скорее отдельные номера, объединенные общей любовью актеров и зрителей к нестареющим прекрасным мелодиям. Популярные как в прошлом, так и сейчас арии и незатейливые песенки, блестяще, экспрессивно исполненные актерами, позволяют смотреть спектакль на одном дыхании. Каждый отрывок сопровождается комментарием исполнителей - непринужденно, с юмором рассказывают они в двух словах об истории создания мюзикла, о его авторах. Перед зрителем проходят персонажи множества мюзиклов - рыцари, сказочные герои, симпатичные обитатели лондонских трущоб, нахальная, но обаятельная молодежь Вест-Сайда. За их похождениями с интересом и восхищением следили зрители самых разных театров - теперь они собрались вместе для нас.
Об актерах следует сказать отдельно. Они мгновенно перевоплощаются, заканчивая играть один отрывок и начиная другой, лишь успевая сменять красочные, яркие костюмы (за них отдельное спасибо художнику по костюмам Асе Рафиковой). С одинаковой легкостью актеры поют на английском, французском, немецком, и разумеется, русском языках, порой прямо во время пения исполняя чечетку и катаясь на роликовых коньках . При этом они ухитряются абсолютно легко и непринужденно держаться на сцене. Каждый великолепен по-своему, но все же невозможно не отметить особо игру и пение Натальи Трихлеб, Екатерины Корабельниковой, Александры Гришечкина, Михаила Богдасарова и Александра Иншакова. Кроме всего перечисленного, в условиях нашей действительности обязательно нужно добавить, что все вокальные партии, хоры и аккомпанемент звучат в живом исполнении. То, что естественно для Запада, к сожалению, является особой заслугой для нас. А поэтому огромное спасибо оркестру театра и его дирижеру (он же музыкальный руководитель) Роману Берченко.
Этот спектакль надолго дарит хорошее настроение, а ведь именно оно так часто нужно всем нам. Помимо тех положительных эмоций и энергии, что получает зритель, он уносит с собой из театра чувство гордости - ведь очень приятно, когда есть так много пластичных талантливых актеров с прекрасными вокальными данными. И хочется сказать: "Да, это, конечно, не Бродвей, но ведь и совсем не хуже".

Семь с половиной вместе с Гурвичем

Так совпало, что именно сегодня Григорию Гурвичу — художественному руководителю московского театра-кабаре "Летучая мышь" — исполняется 38 лет. И хотя дата некруглая, в театре, конечно же, устроят праздников традициях веселого жанра будут поздравлять и чествовать своего главрежа.



Ведь через два года ему исполнится 40, и потому нынешний день рождения вполне можно считать очередной репетицией перед грядущим юбилеем
А вот у самого театра "Летучая мышь", похоже, юбилейного сезона не будет никогда. Сейчас, например, здесь открылся "седьмой с половиной" сезон. Именно столько времени минуло с тех пор, как некогда популярный коллектив был возрожден. Естественно, случилось это при непосредственном участии того самого Гурвича. Однако, не желая показаться нескромным, именинник посчитал необходимым прежде всего отдать должное "родителям" "Летучей мыши".
— Их было двое: Никита Балиев и Николай Тарасов. Первый — веселый, толстый, абсолютно нищий человек маленького роста. Второй — его полная противоположность: высокий жгучий красавец, обладатель трехмиллионного состояния. Вместе они приехали из Ростова и сыграли заметную роль в истории Московского Художественного театра. Николай Тарасов стал знаменитым меценатом, а его приятель Никита Балиев — малоизвестным артистом МХАТа, но зато раз в году он превращался в настоящего короля, потому что был гением капустника. Так в 1908 году из "капустных" вечеров Московского Художественного родился театр-кабаре "Летучая мышь", просуществовавший до 1920 года, когда предпринял невероятную акцию — всем составом навсегда уехал из России. Сначала в Париж, а оттуда "Летучая мышь" перемахнула за океан, где выступлениями на Бродвее оставила о себе поистине легендарную славу.
Но как все-таки вам пришла идея возродить "Летучую мышь" ?
- Эта идея принадлежит не мне, о чем я всегда и везде говорю. Скажу и вам, но обо всем по порядку. Так вот, я учился в ГИТИСе, когда в ВТО после долгого перерыва решили устроить капустник, назначив его в ночь под старый Новый год — с 1982 1983 год. Программу поручили подготовить мне. Почему выбор пал на меня? Ну, во-первых, я родом из Баку, где умение "хохмить" закладывается генетически. Мне кажется, я тоже унаследовал эту способность, которую, кстати, с удовольствием эксплуатировал при всяком удобном случае. Бесспорно, были удачи, но и незабываемые поражения, конечно, тоже. К примеру, к 20-летию "Современника" я написал, один из худших в мире капустников. И когда после моего провала, встретив меня в фойе, Костя Райкин спросил, куда я направляюсь, я, не раздумывая, ответил: "Топиться". Но если с жизнью тогда я все-таки не расстался, в "Современник" не ходил, кажется, лет пять — стеснялся. Кстати, тот капустник в ВТО, о котором я рассказываю, был обычным, нормальным. Я писал гораздо лучше, когда меньше трясся. Но тут я очень волновался: еще бы, смотреть мое творение собралась вся отечественная культура в полном составе. Успех предприятия превзошел все ожидания. Это был настоящий триумф. После окончания действа я покидал поле битвы как истинный герой. И вдруг у выхода встречаю двух людей, которые, как выяснилось, ждали именно меня. Это были Григорий Горин и Марк Захаров — два небожителя, спустившиеся с небес, чтобы со мной познакомиться. От собственной значимости я надулся как лягушка, которая пыталась стать волом. Горин спросил" "Кто это написал?" Я честно назвал себя. А Захаров поинтересовался: "А кто ставил? " Я повторил свой ответ. После некоторой комплиментарной части Марк Анатольевич посоветовал мне сделать театр-кабаре "Летучая мышь". Поначалу эта идея мне очень не понравилась — ведь я собирался стать серьезным режиссером и ставить серьезные спектакли.
Жалеете, что не осуществили свою мечту?
— С мая 1989 года уже нет. Тогда возрожденный театр-кабаре "Летучая мышь" сыграл свой первый спектакль. Он назывался "Чтение новой пьесы". Именно такая надпись значится под архивной фотографией, запечатлевшей коллектив "Летучей мыши" перед отъездом за границу. Интересно, какое произведение они тогда могли читать? Размышления на эту тему и спровоцировали нашу мистификацию, которую мы и разыграли на сцене. Кстати, она до сих пор с успехом идет в нашем репертуаре. Но так как мы, в отличие от своих предшественников, никуда уезжать не собирались, то свою следующую работу назвали "Я степую по Москве". И наконец самым новым нашим спектаклем является " 100 лет кабаре". На самом деле кабаре уже 113 лет. Я точно это знаю. Но для афиши такая некруглая дата не годится. "Сто" — куда лучше.
Что ж, зрители охотно прощают любимому театру такую маленькую УЛОВКУ. ЕГО небольшой зал, рассчитанный на 226 мест, а реально вмещающий до 300 человек, всегда полон. И "100 лет кабаре" здесь также идет с неизменным аншлагом. Три с лишним часа в этом ярком, красочном действе звучат совершенно замечательные произведения из репертуара Эдит Пиаф, Элвиса Пресли, Жака Бреля. Их прекрасные мелодии служат лейтмотивом тех номеров, которые и составили сюжетную основу спектакля, ставшего живым памятником вечно молодому жанру кабаре.

Беседовала Ольга Свистунова
№ 68 (301)
Прощание с Григорием Гурвичем

В воскресенье на кладбище "Яр-кон" возле Петах-Тиквы состоялись похороны известного российского театрального деятеля, популярного телеведущего Григория Гурвича, скончавшегося в минувшую пятницу в Иерусалиме после тяжелой болезни. Последние месяцы своей короткой, но очень яркой жизни этот незаурядный человек, талантливый актер и режиссер провел в нашей стране, рядом с самыми близкими ему людьми. В земле Израиля Гриша Гурвич и обрел покой после смерти.



Способный мальчик из известной в городе еврейской семьи (отец Григория возглавлял республиканское информационное агентство Азеринформ и считался доверенным лицом самого Гейдара Алиева), бакинский школьник, студент филфака местного университета, тележурналист - таковы памятные не только его близким, но и многим выходцам из Баку вехи его пути, не предвещавшего, впрочем, в те годы удивительного продолжения. Талант Гриши Гурвича расцвел в Москве, куца он перебрался в начале 80-х. Окончив факультет режиссуры ПТГИСа, где его учителями были замечательные театральные педагоги Марина Кнебель и Леонид Хейфец, Гурвич стал работать режиссером в театре Аркадия Райкина, а после смерти замечательного комика создал собственный театр миниатюр "Летучая мышь". Десятилетие "Летучей мыши" театральная Москва отмечала совсем недавно, весной нынешнего года. Последней весной создателя и руководителя театра. Уже тогда у Григория Гурвича была обнаружена страшная болезнь - лейкемия, в конечном счете унесшая его жизнь. Гриша, свидетельствуют его родные, старался не поддаваться болезни. Шли репетиции в его театре, готовились новые выпуски знаменитого телевизионного цикла "Старая квартира", принесшего ему всероссийскую известность. Популярность Гурвича в Москве была поистине феноменальной - его знали все. Об этом лишний раз напомнил повторенный FTP в пятницу, в день его смерти, концерт, приуроченный к 40-летнему юбилею Григория. Уже находясь в Израиле, смертельно больной, после первого курса химиотерапии, в период короткой ремиссии он собирался в Москву на запись последних выпусков "Старой квартиры", оставшейся теперь без ведущего. Остался без своего руководителя и его театр "Летучая мышь", где продолжают идти его спектакли, и среди них самый любимый зрителями - "Великие иллюзии". Григорий Гурвич понимал, что людям необходимы иллюзии, особенно в пору, когда реальность так страшна и трагична. Как и его собственная безвременно оборвавшаяся жизнь.
В некрологе, распространенном по случаю смерти Григория Гурвича среди выходцев из Баку, говорится: "Бакинец и москвич, мальчик, игравший в старом бакинском дворике и в молодые годы, как многие из нас, пробовавший силы на сцене в любительских спектаклях, он, став крупным театральным деятелем и настоящим москвичом, остался и настоящим бакинцем - широким, остроумным, не забывавшим города своего детства. С грустью и благодарностью канал РТР вернул нас в пятничный вечер в тот праздник, которым одарил всех нас Гриша в свой сорокалетний юбилей. С того дня прошло только два года - и вся жизнь. В "Старой квартире" время занавешивать черным зеркала..."

Алекс Прилуцкий, Михаил Корнеев
Тот, кого мы любили

Театральные режиссеры редко пользуются всенародной славой, сравнимой с популярностью эстрадных звезд. Григорий Гурвич был счастливым исключением — слово «был», увы, не оговорка.
Он умер за границей, там, где собирался лечиться. Художественный руководитель московского театра-кабаре «Летучая мышь», создатель ярких, полных оптимизма спектаклей и всеми любимой «Старой квартиры» — одной из самых интеллигентных сегодняшних телепередач — был тяжело больным человеком. У Григория Гурвича было множество поклонников, много друзей, которым трудно поверить, что его нет. Драматург Виктор Славкин, один из авторов передачи «Старая квартира», говорит:



— Это огромная потеря — Гриша был прекрасным человеком. Я знал, что он тяжело болен, но в нем было такое огромное жизнелюбие, такое раблезианство, что он казался неподвластным смерти. С ним легко было общаться всем, кто приходил на передачу, — и знаменитым людям, и совсем неизвестным. Гриша понимал всех с полуслова. На его жизненной расположенности и держалась «Старая квартира», популярность мы завоевали душевностью — прежде всего Гришиной.
В том, что смерть выбрала именно Гришу, есть какая-то безумная несправедливость — его хватало и на нашу передачу, и на другое его любимое детище — театр «Летучая мышь», и на друзей... Он любил работать, общаться, дружить — и я не могу поверить, что его больше нет.
Нет больше Мастера... Осталось жить, надеемся надолго, его дело — созданный им театр.

Алексей ФИЛИППОВ, Известия, 6.11.99
Великая иллюзия Григория Гурвича

Григорий Гурвич умер в 42 (есть такие цифры, которые связаны в нашей памяти с непоправимыми и к тому же преступно ранними потерями всеми любимых кумиров. 42 — такая цифра). Он тяжело болел, и врачи не раз выносили ему суровые приговоры, о чем меньше всего можно было догадаться по его облику, выступлениям и спектаклям. Смерть догнала его в Израиле, куда он уехал на операцию.



Веселый, толстый, картавый, умный, любимец публики и женщин, по национальности — бакинец, по культуре — европеец. Задашь ему какой-нибудь конкретный вопрос на «актуальную» тему, а в ответ — целый экскурс в историю театра, да с такими подробностями, что рот разинешь. Он ставил в «Сатириконе» и «Маяковке», писал сценарии, пьесы, капустники, режиссировал праздники в Доме актера, вел телепередачу «Старая квартира», просвещал полуночных зрителей «Времечка» о театральных новинках и премьерах, в курсе которых он, естественно, был постоянно. Воссоздавая театр-кабаре «Летучая мышь», перекидывая временной и культурный мостик между знаменитой труппой Никиты Балиева и сегодняшними молодыми актерами, которых ему еще предстояло воспитать, Григорий Гурвич (ученик Марии Кнебель) фактически был одним из первопроходцев радостного и яркого жанра мюзикла в стране победившего психологического реализма. Последний спектакль, который он поставил, назывался «Великая иллюзия». Последнюю новость, которую ему сообщили, — о том, что на его спектакле был переаншлаг. Умер человек, который умел творить и дарить великие иллюзии.

Бэтману - 40

Если кто-то страдает от того, что годы идут, то режиссер Григорий Гурвич радуется этому обстоятельству. На днях самому музыкальному и степующему режиссеру Москвы Григорию Гурвичу по прозвичу "Бэтман" стукнет 40 лет. Накануне даты, афишировать которую многие считают дурным тоном, юбиляр в расцвете силхделал заявление:
— В 30 лет у меня не было денег, работы, и круг друзей был тоже не совсем мой. В 40 у меня есть деньги, любимая работа, театр и друзья, которых люблю. В 30, когда я проснулся, я подумал: мне уже тридцать, и от этого я себя плохо чувствовал. Сегодня я думаю: мне еще сорок...
Мы поздравляем Григория Гурвича. По случаю его дня рождения в "Летучей мыши" готовится нечто грандиозное, бэтманообразное и желаем всем такого же неожиданного взгляда на текущее время.





Московский комсомолец
Летучий Гурвич

К Грише Гурвичу я испытываю сложнейшее чувство: смесь строгой отцовской любви, братской гордости и сыновнего восхищения.
Отцовские чувства возникли давно, еще на первых капустниках Дома Актера. Тут я смело давал ему советы и замечания, которым он благоговейно внимал.
Затем, с первыми спектаклями «Летучей мыши» возникла гордость за наш жанр, за маленький веселый музыкальный театр, о котором я давно мечтал, а другой человек создал. И поскольку этот человек тоже -Гриша, мне казалось, что и я имею законное право гордиться успехом...
Сыновнее восхищение возникло в последние годы, когда Гурвич начал подавлять меня и всех других своей эрудицией, дерзкими идеями и независимыми суждениями.
Несмотря на то, что я старше его по паспорту, он (очевидно, по Высочайшему Промыслу) принадлежит к нашим древнейшем мудрецам, которым неизвестно сколько лет и перед которыми мы, все остальные люди - малые дети...
По древнему еврейскому календарю сейчас на Земле - 5758-ой год от Сотворения Мира. Сколько из этих лет лично прожитыми для себя считает Григорий Гурвич - не знаю. На всякий случай, поздравляю его на весь прошедший и предстоящий срок.

Григорий Горин


Гурвичу - 40 лет. Устраивать юбилей, вполовину пропорциональный юбилею Кобзона, стыдно. Надо просто в нашей суетливой, бессмысленной жизни чуть остановиться и встретиться глазами. Устроить веселый, не торжественный праздник. Сказать Грише приятные слова — а сказать есть что.
Гурвич - один из ярких людей нашего поколения. Он талантлив и человечески, и театрально - в Москве не так много театров, у которых аншлаг на каждом спектакле и которые доставляют зрителю радость без демонстрации своей многозначительности. «Летучая мышь» - чистая радость в детском понимании этого слова. Мы познакомились в 1977 году — я тогда учился на курсе у Табакова. Олег Павлович и Константин Райкин откопали какого-то молодого филолога из Баку. Он написал нам стихи для спектакля «Маугли». Я сам в то время тоже уже что-то писал и был сражен точностью, мастерством и культурностью его стиля.
Гурвич обладает важной чертой для человека искусства - он лиричен и романтичен, то есть, в основе всего, что он делает, лежат самые главные человеческие чувства. Гурвич ироничен. Однако, он не из тех людей, которые ироничны ко всему на свете, но только не по отношению себе. Свое остроумие Гриша распространяет и на собственную личность - так что я уверен: помпезной нотки на юбилее не будет.

Виктор Шендерович


ВЕХИ, А ТАКЖЕ БОРОЗДЫ И МЕЖИ ГРИГОРИЯ ГУРВИЧА
24 октября 1957 - родился в Баку
1979 - закончил филологический факультет Государственного Бакинского университета
1980-1985 - режиссерский факультет ГИТИСа (курс М.О.Кнебель)
1983 — первый капустник в Центральном Доме Актера — встреча Нового года
1985 - будучи студентом, дебютирует в филиале театра имени Маяковского спектаклем «Дневник обыкновенной девушки» по дневнику комсомолки 30-х годов Нины Костериной.
1987 - режиссер «Сатирикона», закрыли 5 спектаклей
1988, ноябрь - Гурвич открывает театр «Летучая мышь», в 31 год становится художественным руководителем театра.



«Культура»
Спектакли «Летучей мыши»:
26 мая 1989 — «Чтеше новой пьесы»
август 1991 - «Я стэпую по Москве»
1993-«100 лет кабаре»
1995 - «Это шоу-бизнес»
1997 - «Вам позволено переиграть»
1990 - фильм «Танго со смертью», снят силами труппы театра «Летучая мышь» (РТР)
1993 - пятисерийный фильм «Подлинный художник, настоящий убийца» (РТР)
1995 - ведет отдел культурных новостей («Времечко», НТВ)
1996 — внучатый племянник Никиты Балиева — Николай Териков — дарит Гурвичу знаменитый котелок Балиева с сентября 1996 вместе с Виктором Славкиным ведет телепередачу «Старая квартира» из Центрального Дома Актера





газета "Дом Актера"
Сентиментальное путешествие в кабаре

Я давно не слышала в театре (за исключением Большого) таких восторженных криков "Браво" и "Бис". А было это на шоу-программе в театре-кабаре "Летучая мышь". Конферансье, он же автор и режиссер программы "100 лет кабаре" Григорий Гурвич, интеллигентно и остроумно рассказывал зрителям об истории жанра, не бойтесь, это же кабаре. В том, как конферансье представлял своих актеров, чувствуется, что они любимы и желанны в этом театре.



Сценарий программы написан Г.Гурвичем с учетом актерских индивидуальностей. Наталья Трихлеб по образованию оперная певица, но это не мешает ей в массовках отбивать ритм чечетки, а затем исполнять арию Нормы из одноименной оперы Беллини. Как известно, певицы, исполняющие эту труднейшую оперную арию, готовятся к спектаклю не менее суток, а Наташе Трихлеб понадобилось лишь десять минут для подготовки, и то, для того, чтобы переодеться. Ее выход в первом отделении программы — спектакль в спектакле, своеобразный бенефис, в котором прозвучит и спиричуэле, после которого, говорят, певцы от перенапряжения могут умереть... Но будьте спокойны, не успеют прозвучать аплодисменты, Наталья запоет знакомую до боли: "И хочешь знать, что ждет впереди, и хочется счастья добиться!" Это лишь один эпизод программы, которую я бы назвала "сентиментальным путешествием в историю кабаре с импровизациями, пародиями, "кино и танцами."
Если Вам что-нибудь говорят имена Эдит Пиаф, Элвиса Пресли, Петра Лещенко, Федерико Феллини — это Ваш театр.
"Летучая мышь" возвратилась в Москву семь лет назад, а в начале века театр-кабаре с таким же названием был создан для "своих", для актеров Художественного театра, которые съезжались после спектакле и и устраивали капустники, представления. Одними из первыми героев пародий были Станиславский и Немирович-Данченко, представшие перед зрителями как Тиль-Тиль и Митиль, отправляющиеся искать "Синюю птицу" театрального счастья. В программе "100 лет кабаре" также не обошлись без пародий на самих себя, в этом эпизоде программы бенефициант — Александр Резалин, ассистирует ему Григорий Гурвич.
Есть в этом шоу и эротическая новелла, но это ни в коем случае не дань моде, это рассказ об очень одиноком человеке. Но... лучше ее один раз увидеть в исполнении Михаила Багдасарова, чем сто раз услышать о ней. Путешествие в историю кабаре длится более 2,5 часов. За это время Вы побываете в парижском варьете, в Америке с ее мюзик-холлами и в кабаре Германии. В Москве же есть единственный театр-кабаре, уютно расположившийся в учебном театре ГИТИ-Са, в Гнездниковском переулке. Приятно, что театральные традиции сохраняются, и в крылышках современной "Летучей мыши" до сих пор жив милый, добрый, крохотный эльф и, как писала пресса начала века, он по прежнему "улыбается, дразнит нас языком, шаловливо грозит пальцем и, лукаво прищурив глазки, приглашает увлечься его игрою".

Маша Бондарева
От старого подвала до старой квартиры

Чей стон на Руси раздается? Театральных деятелей: денег нет, дотаций нет, как выжить?
Сегодня - рецепт жизни — от Григория Гурвича


Подвал, где квартирует наш театр «Летучая мышь», — старый, заслуженный артист. В начале века в нем был театр-кабаре Никиты Федоровича Балиева, который тоже назывался «Летучая мышь». Видимо, летучим мышам хорошо в подвалах и на чердаках.
Затем тут было кабаре «Кривой Джимми» во главе с известным конферансье Алексеем Алексеевым. Потом здесь бывали Театр сатиры, Театр Каверина и долгое время обитал театр «Ромзн», который, по цыганской традиции, кочевал из помещения в помещение и, наконец, с успехом осел в Яру.



Сегодня здесь — учебный театр ГИТИСа и вновь «Летучая мышь». Круг замкнулся.
Считать, что искусство загнали в подвал?.. Звучит эффектно, но не соответствует сути. К подвалам претензий нет. Зритель идет к нам с тем же приподнятым настроением и в том же вечернем туалете, в каком красуется в бенуаре Большого театра.
Чей стон раздается в наши новые времена? Театральных деятелей: денег нет, дотаций нет, как выжить?.. Наша «Летучая мышь» выживает, не имея из госбюджета ни одной бывшей копейки, ни одного нынешнего миллиона. Спонсоры — да, есть. Но это мои заботы, не государства — найти, заинтересовать, изловить общую выгоду, в результате которой выиграет и зритель. У нас аншлаги на все спектакли... Это, между прочим, весьма раздражает некоторых старших коллег.
Я как-то имел неосторожнорть сказать в эфире, что многие московские театры — роскошные, хорошо оборудованные и приспособленные к театральному действу дворцы, — могут и должны сами зарабатывать себе на жизнь. Особенно имея в своем творческом букете знаменитые лица и прежнюю славу, под что расчувствовавшиеся спонсоры охотно дадут деньги. Если завтра, чисто гипотетически, прекратятся дотации всем московским театрам, то «Ленком» не закроется... И еще несколько театров. А вот театры икс, игрек, зет закроются и будут кричать, что виноват Ельцин. А виноват театр, в который не ходят. Люди не хотят видеть то, что их не интересует, они живут в новой стране.
Когда за видеомагнитофон в квартире могли быть неприятности — от занесения в учетную карточку до вселения в зону, когда недоступен был ни Феллини, ни Ан-тониони, ни Коппола — тогда, ясно, аншлаг в любом театре... Да, уже были и Эфрос, и Захаров, и Ефремов, и Любимов, и на их спектакли в кассах стояли очереди, был звездный век перекупщиков. Но и в другие театры, хоть и без ажиотажа, народ ходил. В те времена театр заменял прессу и церковь. Прессу потому, что была острота публицистических откровений — на сцене говорили: «Царь-то у нас дурак!» и зал громыхал аплодисментами, все понимали, о ком это, понимали, что сказка пахнет былью.
А церковь - как духовное слияние, где сцена — единый для всех алтарь, и занавес - царские врата... Был алтарь «Современника», алтарь «Таганки»... Но сегодня театр занял свое собственное место, сегодня можно и в газете найти горькую, но желанную истину, а в церкви — душевное успокоение. И многие театры и их звезд это очень испугало. Они из пророков и ведущих публицистов в одночасье попали на свое исконное место — в артисты, то есть в лицедеи. И вот тут-то выяснилось, что надо удивлять. Причем удивлять не традиционным, а чем-то новым, свежим. Не в развлекательности дело, а в профессионализме, когда актер делает то, что ты, зритель, не сможешь. Мастерство - оно очень видно. Поэтому я для своего театра всегда искал и подбирал людей, которые в театрально-технологическрм плане очень продвинуты: хорошо могут и петь, и танцевать, и двигаться, и говорить, И желательно, чтобы на них приятно было смотреть: театр-кабаре — не радио. И не телевидение, не «Старая квартира» - передача ностальгически щемящая, в которой заполнившая зрительный зал публика задействована в качестве действующих лиц. По Шекспиру, «весь мир - театр»... ; Идея «Старой квартиры» принадлежит АТВ, конкретно Анатолию Малкину. Они ее разворачивали вместе с Виктором Славкиным. И просто случайно, по дружбе я стал им помогать. А накануне первой съемки выяснилось, что нет ведущего. Тогда они, тоже по дружбе, выпихнули в эфир меня вместе с температурой 38,5° и соплями. Я стеснялся ужасно, не сразу уловил и тональность передачи, и контакт с залом. А потом для меня наступило иное качество — узнаваемость. «А-а, это тот обаятельный толстяк, который каждую неделю приходит к нам в дом? Здравствуйте, здравствуйте!..» И это очень приятно. Тем более что сама эта «Старая квартира» имеет настрой на приязнь, на примирение.. * Если хотите, на исповедь. Люди, которые выходят на сцену, приносят с собой воспоминания и невысказанные слова, накопленные за долгие годы... У кого-тр это желание оправдаться, у кого-то — восстановить истину. И для меня это самый главный элемент передачи, сверхзадача — восстановление справедливости. Или хотя бы того, что ее заменяет. Когда Анатолий Жигулин рассказывал в «Старой квартире», как он со товарищи в ГУЛАГе на урановых рудниках в одной рубашке прислонялись к вагонетке, тем самым вплотную прикасаясь к смерти, и чудом выжили, то это повествование — именно замена справедливости, ибо сказать, что она восстановлена, нельзя, те годы не вернешь, как взятые в долг деньги. И виновных не накажешь - иных уж нет, а те — на даче... Но по крайней мере человек при жизни, перед концом века успел это сказать.
Есть и другое — просто быт, годы, примирительность. Кстати, первое время я никак не мог примирить тех и этих; левых и правых. Вспыхивали страсти, и всплывали обиды, и выплескивались с экрана. Особенно, когда в «Старой квартире» переживали 30-е годы или незабываемый 1953-й. Для кого-то он был светлым, для кого-то траурным. И я понял, что это примирить нельзя. Многое можно, но не это.
Что ж, тогда, наверное, стоит сосредоточиться на том многом, где это примирение и возможно, и желательно?.. «Чернухи», увы, не избежало и искусство, и, возможно, она даже органична, как перчинка в борще... Но не стряпать же борщ из одного перца!.. Наше кабаре — театр веселый, он заряжает публику не взрывчаткой, а хорошим настроением, и это, согласитесь, достойный примирительный элемент. Практика показывает, что морду и другие важные области бьют, как правило, в плохом настроении... И даже интеллигентные деятели академических театров.
В силу того, 4TQ я пытаюсь нагнетать это хорошее настроение в массы, волей-неволей заряжаюсь оптимизмом и сам: кое-что уже успел, и впереди, надеюсь, есть пространство и время.

Монолог Григория ГУРВИЧА из «Летучей мыши» перевел на бумагу Юрий СОКОЛОВ, «Известия».
Памяти Григория Гурвича

Григорий Гурвич был по образованию режиссером драматического театра, но об этом мало кто помнил. Помнили и знали другое. Гурвич — потрясающий мастер конферанса и лучший постановщик капустников. В родном Баку он возглавлял команду КВН. Поступив в ГИТИС, стал ставить всякие праздничные {особенно новогодние) представления для Дома актера. На эти представления попасть было сложнее, чем на самые известные московские спектакли. Их записывали на кассеты, а лучшие шутки передавали из уст в уста. Потом, уже в середине 80-х, Гурвич решил, что «капустное» дело надо ставить на широкую ногу, и создал театр с программным названием «Летучая мышь». Его предшественник — создатель первой «Летучей мыши» Николай Балиев — тоже, кстати, был взращен на почве драматического театра. И не какого-нибудь, а МХАТа. Гурвич собирался стать продолжателем балиевской традиции, но с первых же шагов в их эстетических платформах наметились расхождения. Выросшая из мхатовских капустников, «Летучая мышь» начала века долгое время оставалась замкнутым артистическим кружком, В ней царил дух интимности. Пародии и миниатюры строились на шутках для посвященных. Гурвич сразу придал своему делу размах. Он шутил не для своих, а для всех, а дробный капустник пытался превратить в единый спектакль. Эти спектакли-капустники претерпели в конечном итоге удивительную трансформацию. В последние годы, когда у Гурвича появилась наконец своя постоянная площадка (Театр Киноактера), его представления стали все больше напомнинать бродвейские мюзиклы. Жанр этот в нашей табели о рангах считается почему-то низким. Даже ниже капустников. Но поставить талантливо мюзикл не легче, а может быть, и сложнее, чем драматический спектакль. Недаром хорошие режиссеры у нас есть, а хороших шоумейкеров днем с огнем не сыщешь. Начинание Гурвича было совершенно новым не только для него самого, но и для всей русской зрелищной традиции. Как мастера капустников, его никто из ныне живущих не превзошел, как постановщика такого рода шоу - и превосходить-то в России некому. Он оказался в этом деле первым. Не исключено, что окажется единственным.

Отдел культуры.
Водевиль в память

Тот, кто смотрит программы русского телевидения, не может не помнить цикла передач под общим названием "Старая квартира" и их постоянною ведущего, полноватого, веселого, остроумного Григория Гурвича, который в общении и с гостями "квартиры" и со зрительным залом всегда находил какие-то очень точные слова, создавая атмосферу доверия и побуждая к откровенности.
Когда я прочла в одной из российских газет некролог и увидела фотографию Гриши в траурной рамке, стало не по себе. Такой веселый, такой жизнеутверждающий, такой молодой конце концов. Сегодня в рубрике "Уходя оставить свет" своими воспоминаниями о Григории Гурвиче с читателями поделится Юрий РУБИНЧИК, его близкий друг, товарищ по студенческому театру, а сейчас инженер и руководитель собственного театра, но уже не в Баку, а е Бостоне.





- Мы познакомились очень давно, еще школьниками, на чьем-то дне рождения. Гриша показался мне, человеком очень легким. Он обладал удивительной способностью к мгновенной и остроумной импровизации по любому поводу, делал это чрезвычайно смешно, что дается далеко не каждому. И вся компания дружно смеялась Гришиными шуткам, точным, метким, но не обидным.
А потом мы встретились уже в театре. Если вы бакинка, то вы не могли не знать о нашем знаменитом театре студентов филфака в университете. У нас тогда было сложное время, мы разошлись во мнениях со своим режиссером. И, как большевики, ушли с гордо поднятой головой, решав доказать себе и миру что можем организовать собственный театр. Я думаю, что именно тогда Гриша впервые "вышел на поверхность". Он играл в новом спектакле небольшую роль. Но театр жил "на общинных началах", и мы делали все, что было надо, не делили между собой ролей. Надо было писать песни, писали, надо было делать декорации, делали. Надо бы придумать какой-то трюк, придумывали. И в это замечательное время Гриша по-моему, родился как актер. Хотя и раньше никто не сомневался, что его призвание - сцена.




- Что Один спектакль мы сделали, но после него что-то перестало поучаться . Однажды пришел Гриша и предложил поставить пьесу Эжена Лабиша. Мы прочли. Пьеса понравилась. И водевиль состоялся. Гриша написал к нему массу, которые стали песнями, и сыграл одну из главных ролей. У меня до сих пор сохранилась любительская видеопленка спектакля, которую я обещал передать маме Гриши, Майе Львовне. Она сейчас живет в Израиле и старается создать музей памяти сына. На пленке нет звука и цвета, но сохранился дух, неповторимый дух по-настоящему творческого человека.
он был за человек?

- Это очень сложно рассказать. Каждый из нас имеет и достоинства, и недостатки. Но таланту прощается многое. И помогать ему надо обязательно. Гриша был неимоверно талантлив. Это не может оспорить никто. Он любил себя. Но кто из нас себя не любит? Хотя Гриша - очень по праву... Потом мы доставили еще один спектакль о Мольере по пьесе М. Булгакова "Кабала святош", в которой Гриша сыграл слугу главного героя. И на этом Гришина театральная карьера в нашем театре закончилась. Но Гриша много писал - из него прямо выплескивался неистощимый фонтан остроумия и мудрости. Стихи, шутки на любые темы, иногда даже горьковатые. Так он самовыражался. Понимаете, о чем я говорю? После филфака АзГУ Гриша поехал учиться и ГИТИС и был принят в класс известного педагога Марии Кнебель. Довольно быстро стал известен в Москве, потому что писал тексты для знаменитых капустников в Доме актера. Мне довелось таи бывать, и это всегда было остро, весело, увлекательно. Среди благодарных зрителей бывали и звезды - Андрей Миронов, Булат Окуджава, Олег Табаков. А раз приглашали туда, значит, зиали. Потом Гриша организовал знаменитый театр-кабаре "Летучая мышь", Это не мой жанр, но зрителям нравилось. Театр всегда был полон. И Гриша именно там проявился во многих лицах. Но особенно, как драматург-сценарист. Он писал отличные тексты. М мне кажется, это было его настоящим призванием.
- Ваши пути в дальнейшем пересекались?
- Нет, Гриша уехал в Москву, кончил ГИТИС и работал. А я оставался в Баку до самой эмиграции в Америку. Хотя мы еще встречались, и я даже был па одном из Гришиных спектаклей. А если он приезжал в родной город, мы всегда виделись, и это были замечательные встречи.
- А как он умер, от чего?
- У него неожиданно обнаружилось белокровие. Лечили в Израиле и довольно успешно. Но после всех процедур организм ослаб, и, простудившись, не смог справиться с болезнью. Это случилось два года назад. Грише было всего сорок два. Для всех, кто его знал, эта смерть стала потрясением. А сейчас наш бывший студенческий театр разделился ровно пополам. Половина живет в Израиле, половина в Америке.
- Люди, в чьей жизни 6мл театр, вылечиться от него не могут. Так ведь?
- Согласен, эта "болезнь" на всю жизнь. И у меня потом в Баку тоже был театр при Доме офицеров, назывался "Диалог". Когда там начались известные события, я понял, что потерял точку отсчета. А потом уехал. Сначала было не до театра , надо было устраивать жизнь. Но пять лет назад мы с женой все-таки решили попробовать. Мы с ней когда-то изменю в театре встретились. Здесь, в Бостоне, вначале собрали нечто похожее на студенческую труппу. Пришли ребята из разных университетов. Те, которые болели KBНом, кому театра в жизни не хватало. Мы назвались емким словом "Круг" и работаем сейчас при Еврейском центре. Уже запустили четыре спектакля. По пьесе Е. Шварца "Тень", "Две стрелы" Л.Володина, "Автобус" болгарского автора Страфиева, и последний спектакль, сыгранный при полном зале - рекорд для любительского театра, был по пьесе Г.Горина "Забыть Герострата". А сейчас - вы будете смеяться.
- Не буду.
- Я считаю своим долгам, и ребята со мной согласны, мы хотим поставить тот спектакль, для которого Гриша Гурвич написал замечательные песни и в котором играл. Та самая "Пыль в глаза" Эжена Лабиша. В память о Грише Гурвиче. Но не только о нем, то память о молодости, обо всем хорошем, что у нас тогда было, и, конечно ж«е о Грише, в первую очередь.

Так случилось, что я готовила эту публикацию, в редакцию пришло письмо от нашего питателя Евгения Малева, в котором речь тоже шла о Григории Гурвиче. Мне хотелось бы привести несколько выдержек, которые существенно дополняют воспоминания Юрия Рубинчика.

"После одного из самых удивительных капустников в Доме актера, к Грише подошел Марк Захаров и, узнав, что Гриша - автор таких понравившихся всем и очень смешных текстов, предложил молодому парню, тогда еще студенту ГИТИСа, попробовать вновь открыть театр-кабаре, существовавший в Москве 70 лет назад. Это было в 1983 году. Первые же спектакли имели бешеный успех и прекрасную прессу. О театре писали даже американская и немецкая печать.
А потом Лев Новоженов предложил Грише вести на телевидении "культурную часть" "Времечка". Так Григорий Гурвич стал известен миллионам телезрителей. Ведущим "Старой квартиры" Гриша стал случайно, заменив заболевшего А.Ширвиндта на первой съемке. И следующие три года программа была одной из самых рейтинговых проектом ТВ.
Конечно, вы помните. что у Григория Гурвича был нервный тик, и это обстоятельство раздражало некоторых боссов телевидения. Но сподвижник и защитник Гриши, Лев Новоженов на все замечания по этому поводу неизменно отвечал: "У него есть тик, но еще есть и что сказать. У других тика нет, но и сказать нечего." Его работа была отмечена престижной журналистской премией Тэффи. А памятью о Грише стали эти программы, которые сегодня можно найти в домашних видеотеках многих почитателей в разных концах земли.
Уходя оставить свет,
Это больше, чем остаться.



Софья Раскина
Гурвичу есть кого оставить в лавке

Эта очень несовременная мысль пришла в голову режиссера Григория Гурвича, на днях отметившего широко и высокохудожественно свой юбилей. "Лавка" Гурвича, больше известная в Москве под название "Летучая мышь", ломилась от неожиданно обрушившихся талантов гостей. Директор Дома актера Маргарита Эскина в трио телеведущих, давила рок в "16 тонн". Сатирик Шендерович танцевал почти что как Фред Астер. Григорий Горин одарил юбиляра экологически чистой подушкой, сопроводив подарок чистой экологической речью. А директор Дома кино Юрии Гусман публично покаялся а том, что, будучи бакинским тинэйджером, был влюблен в маму Гурнича и из- за этого чуть не свел счеты с жизнью и вообще, Соломоныч был в ударе и импровизировал, по воспоминаниям, как в молодости. Причем каждый поздравляющий не позволил не пройти мимо крупной фигуры режиссера Гурвича, нё зафиксировав ее размеры (вес примерно за 120 кг).




Но тот факт, что Гурвич к 40 годам стал крупным мастером не только в костюмных размерах, показали его артисты, приготовившие за широкой спиной главрежа программу из шикарных номеров. Как выяснилось, ее готовили втайне еще с весны. Глядя на них, хорошо обученных, прекрасно двигающихся, поющих, всем своим видом показывающих, что жизнь — это замечательная штука. Гурвич и произнес ту самую фразу: "Есть кому оставить лавку". На что все собравшиеся посоветовали Грише Бэтмэну не спешить с этим, поскольку 40-летнему Гурвичу следует не оставлять, а открывать другую "лавку" — но ухе не в подвале. Судьбоносность мысли венчала всемирно известная "Барселона" в исполнении дуэта Трехлеб — Гришечкин и хора "Летучей мыши".

Марина РАЙКИНА
ГИМН ДОМУ СВОЕМУ

В 1995 году Общественный совет Дома актера учредил премию имени Александры Александровны Яблочкиной «За беззаветное служение театру и актерскому братству».
Первыми получили прелестную камею работы художника В. Тихомирова с профилем А. А. Яблочкиной Юлия Борисова, Игорь Охлупин и Олег Ханов из Башкирии.
Вручали премию торжественно и весело. Было много добрых слов и хорошей музыки, но... не хватало чего-то особенного, непосредственно связанного с происходящим событием.
И тогда Гриша Гурвич (незабвенный Гриша Гурвич — гениальный сочинитель и постановщик домактеровских капустников) написал новые стихи на музыку Сергея Никитина к его знаменитой песне «Александра».
И всех, кто в последующие годы становились лауреатами премии A. А. Яблочкиной — М. Миронову, М. Ульянова, В. Васильеву, B. Этуша, Н. Анненкова, В. Зельдина, О. Табакова, А. Ширвиндта, — приветствовали их друзья и собратья по актерскому цеху торжественным и шуточным, трогательным и гордым гимном «Александра».





АЛЕКСАНДРА
Подобно эпидемии,
Все праздники да премии,
Ведь надо в бурном времени
Успеть попасть в струю.
Все племена и нации
Стремятся к номинации.
И мы вот тоже сбацали
Негромкую свою.

Александра Алексанна!
Дездемона и Роксана.
Для России очень странный,
Не типический сюжет.
Не пуглива, не отважна,
Нетруслива, не продажна;
Но зато, что очень важно, —
Прожила почти сто лет.

А вдруг секрет величия
В том, чтоб блюсти приличия
И жить поверх обычая
Мафусаилов век!
Чтоб нынешние отроки
Могли в последнем отклике
Сказать: «Артист, но все-таки
Приличный человек».

Александра Алексанна!
Аппетитна и желанна,
Честь хранила неустанно
От желающих вдали.
Ну а нам свою невинность
Сохранить не получилось,
Но, пожалуй, так случилось,
Честь (как будто) сберегли.

Под своды министерские,
Еще недавно мерзкие,
Идем мы злые, дерзкие,
Чтоб стать слегка детьми.
Мы как-то здесь меняемся,
Смеемся, извиняемся
И всеми ощущаемся
Хорошими людьми.

Дом актера! Дом актера!
Дом смиренья и призора.
В день удачи, в час позора
Нас манит твой ровный свет.
Все же сестры, все же братья,
Мы взаимные проклятья
Поменяем на объятья!
Мы же все же как бы цвет...

Когда юбилейный вечер подошел к финалу, Маргарита Александровна Эскина предложила всем в зале, кто имеет отношение к Дому актера, надеть на голову шапочку, сделанную из газеты «ДА» (Дом актера). И моментально, как будто белые голуби впорхнули в зрительный зал, посветлели партер и ярусы,сцена и ложи Вахтанговского театра. Темных островков практически не было. Каждый считал Дом актера своим домом.