Когда нечем жить

«Я никогда не хотел знать, что
со мной будет. Лучше не знать.
«Старая квартира» Гр. Гурвич.
Из жизни ушел мой сын, это очень страшно. Это даже не горе, это катастрофа, это бесконечное падение в пропасть. Это полная тишина, где можно либо молчать о нем, либо говорить о нем. Но только о нем, чтобы хоть памяти ежеминутно быть рядом. И это навсегда.
Все кто был близок с Гришенькой или просто знаком охотно поддерживают эти разговоры, вспоминают многое и как-то радостно, весело. Мне захотелось собрать все вместе. Наверно и я должна рассказать, но что вспомнить, кого забыть, как писать о том, что было счастливой жизнью, сегодня …
В больнице мы много говорили, вспоминали Баку. Его, вдруг, заинтересовало моя жизнь до него, подробности об отце, дедушке, бабушке. Казалось бы, он все знал, но почему-то хотелось снова все вспомнить вместе, Однажды, после долгой беседы пошутил: « Вот мы с тобой и познакомились». Мы ждали выздоровления, мы слушали рассказы как с «этим» живут многие годы, что и как он будет ставить в театре дальше. Он рвался в Москву, у нас даже уже были билеты.
…Мы были друзьями с самого раннего детства, у нас были свои секреты, свои планы, свои мечты в прочем иногда и были расхождения, но это потом. Он был совсем маленький, когда ему кто-то рассказал, что я ждала девочку. Лет до семи, поворачивая ладошками мое лицо к себе, родился так, чтобы глаза в глаза, спрашивал: «Правда, ты не жалеешь, что мальчик?». Нужно было снова и снова подтверждать что, конечно же, не жалею, что девочка никогда бы не была мне так интересна и т.д. Это осталось навсегда. Это уже тогда было необходимостью знать, что ты нужен, тебе рады, если разговор, то полное внимание и подтверждение – тебе это интересно.
К пяти годам он умел читать и с тех пор так и читал всю свою жизнь, последняя книга была «Московская сага» В.Аксенова. Последнее общение было с Юлием Кимом. Только с ним он согласился встретиться, чтобы обсудить все связанное со следующим спектаклем о жизни Эдит Пиаф, если будет такая возможность. Ему звонили друзья по детству, бакинцы живущие в Израиле, ему звонили друзья по первому студенческому театру из Америки, он просил меня с ними разговаривать. Он не хотел о себе, он не понимал что с ним, вдруг, случилось, он был растерян. Но внешне он играл роль, придуманную им в его самом главном спектакле, как он считал «Вам позволено переиграть». Он обращался ко мне, часто называя Майечка, он меня жалел, ему было страшно не за себя, а за меня. Его последние слова: «- Мама, прости меня» были оглушительными. Когда ему исполнился месяц, в доме появилась няня, звали ее Настя, она прожила с нами тридцать лет. В трудные девяностые годы он ее нашел, посылал ей деньги, предлагал переехать жить к нему в Москву, но она не захотела. А тогда в детстве, кроме Гриши для нее не существовал никто. Помню, как, уходя гулять, он долго топтался в передней, иногда уткнувшись лицом в вешалку с верхней одеждой. Молчал, но не уходил. Секрет был в том, что он хотел рубль, ему в парке нужно было пострелять в тире, но он не хотел просить. Это должна была сделать Настя. Он никогда не просил. Никогда. Но я всегда знала, что он хочет, и потом когда взрослел, не просил.
В пять лет он начал рифмовать слова. Со своим дедом, моим папой, переписывался «стихами». Они оба легко рифмовали строчки - это были их отношения «кто кого». Их игра. Он был первый внук. Первые строчки, вызвавшие восторг в семье были следующие:
«Было лето. Лев шел по узенькой дорожке.
Рычал. Его кусали мошки. »
Потом, жизнь спустя, когда я говорила, что вызывают щемящее чувство одно, другое, он смеялся и вспоминал льва, который шел по узенькой дорожке. Наверно надо еще вспомнить, как однажды, он был возмущен Настей, которая пошла с ним на «Лебединое озеро» и просидела с закрытыми глазами, так как на сцене была «одна срамота». Все это было до школы. Школу он не любил, но терпеливо учился. Я, его понимала, так как тоже не любила ходить в школу, кстати, в туже самую. В начальной школе он был в классе самый умный, но потом, дальше все становилось ему не нужнее и нуднее. Интересовало все другое.
Однажды, в классе девятом, педагог по физике поставила годовую оценку «отлично». На мой немой вопрос она, улыбнувшись, ответила: « Да, как будущий филолог он знает физику на пять». Это было смешно. А весь секрет был в том, что ее бесконечные благодарность и удивление за «физические КВНы» требовали, как – то это отметить. Присутствовавшая при этом разговоре педагог по математике улыбнулась и сказала: «Какой филолог, он будет артист». Ее мнение меня огорчило. Журналист, юрист – да, но артист?
На выпускном вечере она подошла к нам (на этот вечер приходили оба родителя) и сказала: «Зря отнимаете у Гриши время университетом, он все равно будет на театре». Я об этом не хотела слышать, ему было только шестнадцать лет.
После серьезного разговора с Гришей о будущем договорились, что он поступает в Университет, на любой факультет какой хочет, а после получения диплома вернемся к этой теме. Я понимала: для меня это только отсрочка. Не уверена, что в университет он «ходил» часто, но через пять лет закончил. Не думаю, что Бакинский Университет дал ему образование, но за эти годы, он прочел такое количество книг, что вряд ли было бы возможно, занимаясь, чем - либо вообще.
В нашем доме всегда было много «чтива», которое папа Гришеньки приносил с работы, в том числе и для служебного пользования. Все это надо было прочесть скорее, пока не унесли. Память была особенная, наследство от своего папы, который знал абсолютно все, и от деде, моего папы, который помнил все. Так что все знания и воспоминания, которые потом, много лет спустя пригодились на передаче «Старая квартира» шли из этих лет.
Папа Гриши Ефим Григорьевич в двадцать шесть лет стал директором Азербайджанского Телеграфного Агентства (АзТАГ) и занимал эту должность сорок три года. Он работал при всех первых секретарях партии республики, начиная с Мир-Джафар Багирова (из сталинской команды) и кончая Гейдаром Алиевичем Алиевым. Многое пришлось ему пережить на этом посту, но его личностные качества, его талант журналиста и безукоризненная честность всегда были востребованы и оценены. Он первый в республике получил «Орден Дружбы Народов» и был этим горд.
С нашей точки зрения «Папа был слишком». Практически нам было все « нельзя». Однажды водитель Ефима Григорьевича подвез Гришу на телевидение, где он вынужденно отрабатывал свое время после учебы. Обнаружив это, Ефим Григорьевич строго выговорил и тому и другому. Больше этого не было никогда, жалко было водителя. На работе был с девяти утра до десяти вечера. Гришу воспитывал своим примером, а в тесной дружбе и всегда единодушны были мы с ним. Я и Гришенька. Он считал себя моим сыном, так и сказал мне как-то: «Я, ведь, в общем, твой сын». Отцом гордился, но это было потом Помню, как он пришел вечером домой, посадил меня рядом и, опасаясь , услышать отказ сказал: «-Мама, если бы у меня была возможность поехать в Москву с Юликом Гусманом выступить на сцене Дома Актера с ним вместе, ты бы разрешила?». Отмечался юбилей театра «Наш дом». Одни имена завораживали его воображение: М.Розовский, И.Рутберг, В.Славкин, и др.
Могла ли я ему отказать. У него горели глаза от возможного счастья. Был конец декабря, начиналась зимняя сессия. Спрашиваю, что будет с экзаменами, и не услышав ответ говорю «- Конечно, ехать надо». Надо было видеть его радостные и благодарные глаза и поцелуи, поцелуи.
Поздним вечером сообщаю об этом отцу и сразу говорю, что я разрешила. Пауза. Я стойко замираю, думаю, сейчас буду доказывать как это необходимо. Срочно придумываю аргументы. Ефим Григорьевич, сам помешанный на театре, улыбаясь, говорит: « - Вы оба ненормальные, делайте что хотите». И Гриша поехал. Думал ли он тогда, мог ли себе представить, что потом, спустя всего несколько лет, эта сцена в Доме Актера, станет местом, где будет определена его театральная судьба.
В то студенческое время, в те годы, верхом «шика» в одежде были джинсы. Мы с Гришей были «шмотошниками», я старалась привить ему вкус в одежде. Это было трудно, так - как, будучи по гороскопу «петухом», многое петушиное оставалось почти всегда. Но джинсы - это было сверх мечтаний. Помню, как папа Гриши собирается в составе делегации от Азербайджана в Италию, в Неаполь - побратим Баку. Перед отъездом состоялся очень «серьезный» разговор. Я говорю Ефиму Григорьевичу: « - Обязательно привези джинсы». «- Какие джинсы, ты что, я при главном, времени абсолютно свободного нет, какие джинсы». Но мне нужны для Гриши джинсы и потому прямо повторяю: « - Ничего не привози вообще. Ничего не нужно, но джинсы обязательно». Недовольный, рассерженный моей несерьезностью наш папа уезжает. Ждем. Я почти уверена – привезет. Конечно. Кого - то попросил, кому - то поручил и привез. Из чемодана достаются фирменные, наверно надо повторить это слово, так оно было значимо тогда, фирменные джинсы. Затихаем. Идет примерка. Возглас восторга, годится, папа спасибо. Счастлива вся семья, включая конечно папу.
Бурчит нянька (Гриша студент филфака): «- Ну, какого шута говорил время не будить, только зря волновались». Кстати, на свадьбе в Москве, в ресторане «Баку» в танцующей паре сокурсников по ГИТИСу Ефим Григорьевич узнал переводчицу, которая сопровождала его в той итальянской поездке. Встреча произошла неожиданно для обоих, она его , конечно же узнала.
И еще хочу вспомнить. Ефим Григорьевич был уже очень болен, до конца оставалось, как потом оказалось, две недели, Гриша тогда работал у Аркадия Исааковича Райкина. Написал для театра пьесу. Аркадий Исаакович принял, ему понравилось. В связи с болезнью папы Гриша приехал в Баку, вечером прочел написанное, рассказал о планах, короче, поговорили. На другой день Ефим Григорьевич мне говорит: «- Ну, все нормально, за Гришу я спокоен, хорошая голова, все думает правильно».
Я ему говорю: «- Скажи ему это сам». Не сказал. Характер был такой. Гриша уехал. Через две недели вернулся, через три часа после приезда его отец скончался. Это был 1987 год февраль. Ефим Григорьевич не видел ни одного спектакля поставленного Гришей, даже на дипломный «Дневник обыкновенной девушки» в театре Маяковского не мог поехать. Уже болел.
Я за двоих наслаждалась репетициями, вместе с сыном в день премьер замирала от страха, принимала поздравления. Мне было жаль, что Ефим Григорьевич не знает какой у него сын. Но зато он не испытал безумного ужаса и полного опустошения после его потери
Интерес к театру был семейный. Нашими друзьями были артисты, музыканты, певцы. Мы дружили с режиссером театра Русской драмы М.Ашумовым и его очаровательной женой актрисой Р.Гинзбург, с первой балериной Азербайджана Г. Алмас-Заде, ее братом художником Э.Алмазовым и многими другими. В нашем доме в разные годы бывали А.И.Райкин, кстати он не советовал Грише « идти путем театра», и говорил, что это безумный труд, огромная ответственность, что это нарушает навсегда покой. Бывали О.Н.Ефремов, в период съемок «Айболит 66» , В.Н.Плучек, во время гастролей театра Сатиры и др.
Примерно в 78 году летом, отдыхая, в Карловых Варах мы познакомились с Галиной Борисовной Волчек. Она, естественно, нас покорила и когда в сентябре театр «Современник» приехал в Баку на гастроли мы продолжили наше знакомство. Это был незабываемый праздник у всей семьи. Думаю, что вот тогда присутствие здесь, рядом , у себя дома Г.Волчек, М.Нееловой, И.Кваши, В.Гафта, К,Райкина и поставили окончательную точку в решении поступать в ГИТИС.
В то время Костя Райкин ставил в студии О.П.Табакова «Маугли» и они договорились, что Гриша напишет стихи к спектаклю. Помню, как по ночам по телефону, он диктовал их Косте. У меня сохранилось только одно.

Песня волчьей стаи
В час, когда
возвращается
зрение
к сове,
И мерцают,
словно угли,
Светляки
в почерневшей от ночи траве,
Мы проносимся вскачь
по бесшумной тропе,
Почти не касаясь земли!
Даже с тысщей лап

Одинокий - слаб,
Но лишь в стаю
сумел войти,
Враг захлопнет пасть,
Не посмев напасть,
Тот, кто в стае
тому
Не дадут пропасть,
Ведь бегущий сзади
Не даст упасть,
А передний - сбиться с пути!

Ты хитер и скор,
Твой оскал - остер,
Вот раздался хруст,
Толстой лапой – куст,
Уперевшись в грудь,
Преграждает путь,
Но - вперед и вкось-
Ты прорвешься сквозь!:
Наплевать,
что среди ветвей,
Ободравши бок,
Ты оставишь клок –
Станешь злей,
а шкура прочней!
Так, ища удач,
Мы несемся вскачь,
Зорче ястреба, тише змеи…
Животы пусты,
а кусты – густы,
Но со всеми – ты,
И с тобою- все,
По ночной росе
Мчишь во всей красе,
Сквозь тьму прорезаясь,
Едва лишь касаясь,
Почти
не касаясь
земли!
Стихи понравились О.П.Табакову и Гриша получил от него телеграмму с приглашением приехать. В эти же годы он показал мне стихи написанные, вероятно, в связи с чем - то, но я этого не знаю.
*********
Когда еще лишь с малой частью
Огромной жизни ты знаком,
Успех, любовь и даже счастье –
Все – заменяет мысль о том,
Что пусть успел пока ты мало,
Иль много плакал о пустом –
Все это только лишь началом
Того, что сбудется потом.

Все только начато всего лишь,
Но там, за чередою дней
Врагов простишь, грехи замолишь,
Добрее станешь и умней,
Там судьи очень беспристрастны,
Но склонны, все тебя хвалить,
Проблемы есть - но не опасны,
О них не стоит говорить.
Там каждый шаг тебе позволен,
И вход повсюду отворен,
Ты всем хорош и всем доволен
И, очень умиротворен!
Одетый в дивные наряды
Внимаешь пенью соловья,
И темноглазые наяды
Венки сплетают у ручья.
Как славно знать, что те, кто лживы
Там будут разоблачены,
А те, кто живы – будут живы,
Тобой от бед защищены…
И жизнь не здесь, а где - то возле.
Не перейден еще порог
И содержанье пьесы - после
А это так еще - пролог.

И еще:

Есть в душах наших
Пока сокрыты
Душевной силы
Свои лимиты.
Не может иней
К вискам пробраться
Нам жизнь терпимей
Когда нам двадцать.
«Она неверной
Была? Пустое!
Она, поверь мне,
Тебя не стоит».
Пусть жизнь на плечи
Кладет хоть тонны
Пока нам легче
И мы не стонем.

Любую рану
Рукой зажми ты,
Покуда рано
Не трать лимиты.

А жизнь ввсе мчится
В трудах и спорах –
Уже не тридцать,
Уже не сорок,
И стало падать
Нам все больнее,
И легче –
плакать,
Терпеть – труднее,
Слабей мы сами,
Сильнее стрессы
Все реже –
псалмы,
Все чаще –
мессы,
Тебя любили –
а ты не ведал,
А кто - то умер,
а кто – то предал.
И нервы толстым
канатом свиты –
Ну что ж!
используй
свои лимиты!
Казалось раньше –
убьет такое,
Такую рану
не сжать рукою…
Но ты – не гас,
не резал вены.
То спас
запас
неприкосновенный
Ты словно мечешься
в темной чаще
Где редки встречи
потери чаще
Назад
когда уж
пути закрыты
Ты щедро тратишь
свои лимиты,
В конце нужней они
чем в начале
И ты их тратишь
не замечая,
Не замечая,
как верных женщин,
Не замечая,
Что их –
все меньше…

Это было написано 24 октября 1974 года, ему исполнилось 17 лет. В этот же год он написал:
Спасибо тем, кто в молодости предал,
За то, что ими некогда сражен
Спасибо вам мечтам, какими бредил
За то, что оказались миражом
Спасибо тем, кого хотел любить
Не видел лжи, что в душах их таилась
За то, что запоздалую наивность
Они не разрешили сохранить
На тех, кто клеветал и лицемерил
Обиды я не затаю ни чуть,
Спасибо тем, кому я слишком верил,
За то, что пожелали обмануть.
Спасибо тем, кто, заставляя ждать,
Заране знал, что бесполезно это.
К ним, как и прежде нет иммунитета,
Но мне их стало легче узнавать
Спасибо всем кто волею причуд
Нас предавал с непостоянством ветра,
Пока жива была смешная вера
Что больше никогда не предадут.

Через три года к своему двадцатилетию он продолжил эти стихи. Но они уже были другими:
Спасибо тем, кто мог бы, но не предал
Я ошибался: и такие есть.
Вы те, кто мне врагом ни разу не был,
И говорите тосты мне теперь взглянуть.
Спасибо вам, кому я очень верил,
За то, что не желали обмануть.
Спасибо вам, что не сочли за труд
К предательству не подавать примера
И потому жива пока что вера,
Что так же и потом не предадут

В «театр» он играл всегда, с самого детства, во что –то наряжался, кого-то изображал, устраивал спектакли в семейные дни рождения.Актерами были сначала его двоюродная сестра и только начавший ходить ее братик, его нянька, конечно же. Позже, уже в студенческие годы он принимал активное участие в театре Аз.Ин.Нефтехима. Он играл одну из главных ролей и написал текст куплетов в спектакле «Пыль в глаза» Эжена Лабиша.
Но наступил день, который я ждала, которого очень боялась. « – Мама, ты обещала вернуться к разговору о ГИТИСе, вот диплом» и положил на стол вместе с дипломом несколько гвоздик. Если разрешу уехать учиться, то в Баку он не вернется. Меня успокаивали. Курс набирает М.О. Кнебель, конкурс огромный, он не поступит. Да и как я могла ему не разрешить, театр был его мечтой. Его папа считал, что Гриша должен себя пробовать, искать, он относился к этому спокойно. Я воспринимала все по другому. Это было мое, у меня забирали. Но у нас с Гришей были обязательства друг перед другом. Никогда не говорить неправды, всегда выполнять обещанное. И я разрешила. Он поступил, его приняла к себе на курс Мария Осиповна Кнебель. Со свойственным ему юмором он потом говорил: « - Между мной и Станиславским только М.О.Кнебель». Он был счастлив, значит, я должна была испытывать те же чувства. Самолет улетал на рассвете. Мы не ложились спать, говорили, говорили, он меня успокаивал, что ежедневные разговоры по телефону будут создавать «эффект присутствия». Началась его московская жизнь, которую я так боялась, а она принесла счастливых лет.
Первые годы учебы в ГИТИСе были не простыми. После дома стал жить один. Квартиру смогли снять в Матвеевской, так поступил нас «неожиданно», об общежитии не могло быть и речи. В чужой квартире было не уютно, жаловался, что этюды делает плохо, собой был недоволен. Бесконечно говорили по телефону, однажды во время нашего разговора в Баку было землетрясение. В этот вечер звонил несколько раз. Уже в Израиле мне рассказывала моя приятельница, что в то время, будучи в Москве в командировке на Центральном Телеграфе наблюдала как Гриша подробно долго что-то рассказывал. Ей стало интересно, с кем он говорит, оказалось с мамой. Да, обещанный, «эффект присутствия» был всегда.Помню, приехав на зимние каникулы, домой, привез кассету с записью первого капустника, о котором звонил, чтобы рассказать подробности сразу же, на другой день. Эта запись была сделана кем-то в Центральном Доме Актера 13 января 1983 года. Слушали всей семьей. Гришин комментарий: « - Это Горин, Горин, его голос, это свистит Табаков». Мы: « - Почему свистит?» Он: « - Ему нравится, ему весело». Это было начало его «капустной карьеры».
А вот, что он сам говорил об этом вечере: « – Тот капустник в ВТО был обычным, нормальным. Я писал гораздо лучше, когда меньше трясся. Но тут я очень волновался: еще бы смотреть мое творение собралась вся отечественная культура в полном составе. Успех предприятия превзошел все ожидания. Это был настоящий триумф. После окончания действа я покидал поле битвы как истинный герой.
И, вдруг, встречаю двух людей, которые, как выяснилось, ждали именно меня. Это были Григорий Горин и Марк Захаров. После некоторой комплиментарной части Марк Анатольевич посоветовал мне сделать театр – кабаре «Летучая мышь». Поначалу эта идея мне очень не понравилась – ведь я собирался стать серьезным режиссером, ставить серьезные спектакли. У Захарова хватило терпения шесть лет мне тоже самое при встрече повторять».
В марте этого же года Гриша женился. Его жена Любовь Шапиро так вспоминает то время в интервью обозревателю «М – Э».
«- Мы впервые увидели друг друга не в аудитории даже, а в здании, где сегодня наш театр. На ретро – балу надували воздушные шарики. Потом в институте я к Грише присмотрелась и решила, что этот мальчик мне нравится, что мог бы стать и моим мужем. Он, правда, долго считал иначе. Года полтора я за ним ухаживала. Каждый большой перерыв между занятиями прибегала на третий этаж, где он учился, затевала разговоры. Он то наивный, думал, что это все случайно. Да не тут – то было! Затащила его в гости к моему старшему брату. У брата был видеомагнитофон – большая по тем временам редкость. Ну и стали встречаться без всяких случайностей».
Да, все это было так, но мне хотелось бы продолжить. Семья брата, Д.Ю.Барщевского, была для Гриши тогда невероятно приятным сюрпризом. Сначала он познакомился с тещей – Лидией Михайловной Виоленой. Она родилась в Санкт – Петербурге, первом, дореволюционном. Необычайно мягкая, интеллигентная, в самом высоком понимании, безмерно справедливая, всем все прощающая. Даже внешне она была особенная: высокая, хрупкая, красивая. И вот этот человек, трудно поверить, как «жена врага народа», отбывала «наказание» а сталинских лагерях четыре года. Чтобы выжить и сохранить человеческое достоинство работала трактористом. Услышав это впервые я никак не могла сопоставить то что видела перед собой и, то что она мне рассказывала.
Лидия Михайловна и Гриша понравились друг другу сразу и навсегда. Много шуток было сказано в свое время, что женился – то Гриша из – за Лидии Михайловны. А брат Дима и его жена Наташа (это было двадцать лет тому назад) были уже в то время авторами нескольких фильмов. «Жизнь и любовь А.Блока» неоднократно показывало телевидение, и мы видели эту картину еще до знакомства,
Другой фильм «Две главы из семейной хроники» привозили в Баку. Мы смотрели его в Доме кино в дни «бакинской свадьбы» Гриши и Любы, через два месяца после первой – «московской». В семье было еще двое замечательных детей. Со старшим Антоном Гриша играл в «железную дорогу», уютно, расположившись на полу, а младшая Даша поражала всех своей недетской обязательностью и рассуждениями абсолютно взрослого человека в свои шесть. Вот в такую семью брата «затащила» Люба Гришу, а видеомагнитофон там действительно был.
Мне рассказывал Гриша что как-то они шли с Любой по бульвару, повздорили, и он прибавив шаг растворился в темноте. Вдруг он услышал истошный крик: «Гри-ша». Он решил, что так нужен он ни кому не будет, и женился. Когда у него появилась своя квартира он сказал мне «- Мы будем менять две на одну и жить вместе с тещей» Я спросила « - ты это действительно хочешь?». Он мне ответил «- Понимаешь, сегодня мы нужны ей, я должен поступить, так как если бы речь шла о тебе». У них были замечательные отношения, рано утром, в любую погоду, она ходила в булочную за свежим серым хлебом для Гриши, а в свободное их можно было найти в кухне, где сидя друг перед другом, они обсуждали какое либо литературное произведение. К сожалению, она рано ушла из жизни.
Когда Гриша женился, они были студентами. В одном из интервью он рассказывал: « - Мы учились в ГИТИСе, я на режиссерском, Люба на театроведческом. Каждый год ездили к моим родителям в Баку. И вот там-то, когда однажды мы стояли на балконе и любовались азербайджанским пейзажем, возник вопрос, который обычно творческий человек задает себе сам. Меня же спросила жена: - Ты вообще-то представляешь, какого типа театр ты хочешь создать. Пришлось задуматься. Перед женщиной, которая рядом с тобой, всегда находишься в некоем долгу. Долг в разных семьях разный. У нас - творческий. И вот я учился, работал в разных театрах, пытался сотрудничать с другими режиссерами. Большей частью не получалось. Люба поддерживала, помогала и периодически спрашивала: - Что же ты по настоящему хочешь? И однажды явилось озарение - свой театр! Я вышел из дома и отправился воевать за идею. Я оптимист. Это у нас семейное. Кода начинаю из-за чего - нибудь дергаться, Люба внушает мне: все будет хорошо. Заставляет меня так думать. Так и живем постоянно друг – друга, уговаривая, что все замечательно».
Отношения у меня с Гришенькой всегда были хорошими, но, конечно же, после его переезда в Москву они менялись. Разговоры по телефону не восполняли постоянного общения. Он взрослел, потом появилась жена. Сыном был он обязательным, но не сентиментальным, обсуждать нарастающий ком проблем было с кем. Я считала это нормальным, хоть и было грустно расставаться со своим местом под своим солнцем. Кода же я приезжала в Москву, меня тут – же вводили в курс всего, что происходит вокруг. Так было всегда. Когда Гришенька был совсем меленьким, я прочла у А. Моруа, что последний мужчина, которому женщине хочется нравиться - это ее взрослый сын. Посмотрела я на свою кроху и подумала, что же должно произойти, чтобы стало мне это понятно.
…Просто должна пройти жизнь со всеми ее радостями и горестями. Несколько десятилетий спустя мне рассказывала жена Гриши, что, встречая меня в аэропорту, я тогда уже жила, какую – ту часть года в Израиле, он внимательно всматривался поверх голов, стараясь разглядеть раньше, он боялся увидеть меня состарившейся. Что по возрасту уже полагалось. А не виделись мы от четырех до шести месяцев не более. Мне было это лестно. И тогда я поняла, что и я очень «стараюсь» перед полетом. И одеваюсь в путь, как на премьеру, выбирая то, в чем я выше, худее, моложе. Да, Моруа был прав.
Память ворошит, какие – то отдельные картинки.
Помню еще старое здание. Узкая, длинная комната, по стенам диваны, кресла, в конце большое окно на улицу Горького, кажется кремового цвета занавес. Дым, все курят. Эта комната молодежной секции Дома Актера, К ее хозяйке Люсе Черновской привел Гришу приятель Женя Каменкович. Там шла своя бурная жизнь, создавались капустники, обсуждались проблемы. Из тех лет помню: Лену Бушуеву, Нину и Женю Дворжецких, Наташу Трихлеб, Марину Голуб, Илзу Лиепе и других.
После одного из первых капустников, а может быть, и первого спрашиваю М.О. Кнебель, которую привезли посмотреть выступления: вы не сердитесь на Гришу, за все это так как он был еще и автор. Она, смеясь, мне ответила: - Нет, нет, это весело, да и пар должен выходить.
С Люсей Черновской связано многое, все годы видела ее в театре «Летучая Мышь», и на премьерах, и в дни рождения театра с цветами, гостями, друзьями.
Помню экзамены в ГИТИСе, но они не впечатляли, что – то было мне не очень понятно, нужно ли это все. Но у меня не спрашивали, это была жизнь, куда он рвался и где ему нужно было быть. Затем дипломный спектакль в театре Маяковского «Дневник обыкновенной девушки». Сначала была невероятная радость, ставить дипломный спектакль в Москве да еще в таком театре. Он шел на красный диплом, все было хорошо, просмотр состоялся, я приезжала, конечно, м видела его. Но радость была не долгой. По причине, которая сегодня не имеет значения, Андрей Александрович Гончаров закрыл спектакль, и было это в день похорон М.О.Кнебель.
Я помню этот день. Перед входом в ГИТИС очень много людей, известные лица, студенты. Подходит Гриша ко мне и говорит: ко всему этому, разводит рукой, еще и спектакль закрыли, диплом лопнул. Как? Почему? Есть причины, потом расскажу. Год был без диплома, Потом все восстановилось. А еще было пять закрытых спектаклей в разных театрах по разным причинам. И все подряд. Потом, когда я увидела по телевизору трансляцию вечера по случаю юбилея М.А. Эскиной, когда на сцену к Грише слева и справа выбегали: Юра Васильев, Дима Песцов. Игорь Верник с мобильными телефонами со словами «Позвони мне, позвони», я знала искренность и важность написанных слов, для меня это не было удачной находкой. Это было все и очень всерьез.
Не раз я слышала от Гриши о М.А.Эскиной. Знаю, как ходил к ней в театр на Таганку еще совсем чужой и незнакомый. Почему к ней? Может быть, уже тогда чувствовал, что этот человек будет очень главным, очень близким, очень важным в его жизни. На всех премьерах – в зале, на всех вечерах на сцене. Пела, танцевала, доставляя огромное удовольствие и беспредельную радость, что поддерживает, что рядом. Ведь присутствие Маргариты Александровны поднимало все происходящее на другой уровень.
А Дом Актера был его любимым домом, он знал, что он там «свой» и ужасно гордился. Для меня теперь этот Дом в Москве родной и туда прихожу с трепетом, где висят фотографии моего сына, где его любят, и помнят. В мае 1989 года состоялась премьера «Чтение новой пьесы» в Театре - Кабаре « Летучая Мышь». Театр начал свою вторую жизнь. Спектакль мне казался очень интересным ходом - переходом от той легендарной «Летучей Мыши» Н.Балиева к этому пока еще «летучему мышонку», но очень нежному и пронзительному. Помню всех первых исполнителей: Наташу Трихлеб, Сашу Резалина, Игоря Угольникова, Елену Мольченко, Инну Агееву, ВитюКостромина и др. и, конечно же преданного театру и Грише музыкального руководителя Романа Берченко. Этот спектакль шел многие годы. Когда Гриша считал, что пора его снимать с репертуара, и он перестал появляться в афишах, зрители просили восстановить. Он был первым и любимым. В нем было что-то одновременно и мистическое – прошлое, так казалось и сегодняшнее, абсурдное.
Конечно, мне нравились все спектакли, независимо от их достоинств или недостатков. Все артисты были любимыми, если кто-то из театра уходил и приходили другие – то через короткое время и они становились любимыми. Это был театр-дом, в котором актеры дети. Гриша очень любил своих артистов. Он старался, чтобы их труд был хорошо оплачен, ему было важно, чтобы они все жили достойно. Но он мог быть и жестким, требовательным. Вообще тема человеческого достоинства была его главной темой, и говорил он об этом в каждом спектакле.
Я бывала, конечно же, на всех премьерах, каждый спектакль смотрела бесчисленное множество раз. Всегда приезжала на традиционный праздник 13 Марта в день рождения театра. Как это было весело, остроумно, потрясающе красиво. Гриша был человек очень благодарный, всегда вспоминал в этот вечер всех, кто помогал создавать театр, создавать спектакли. А какой блеск в глазах, какая радость, какое счастье, когда смотрел в зал. Всегда спрашивал потом: -Мама ты видела кто был в зале, кто пришел? Да , я видела, я вместе с ним была рада, что друзьями его театра были М.А.Эскина, С.Немоляева, А.Вайнер, Г.Горин, А.Зайцев и многие другие замечательные люди. У него все получилось, сбылась его детская мечта. Он всегда говорил: - Какое счастье когда твоя работа и твои игрушки совпадают. Одна из приятельниц Гриши сказала мне, что он умел «вкусно» жить. Да это правда. Он любил все и много. Ему хотелось той славы, о которой говорил в спектакле «Я степую по Москве», хотелось всегда много зрителей в зале. После самого первого спектакля, о котором я уже вспоминала «Пыль в глаза» Э.Лабиша в студенческом театре он мне пробурчал:- Было мало народу. –Как мало ни одного свободного кресла.
– Да, но в проходе не стояли. Надо было видеть сегодняшними глазами тот спектакль, но претензии и размах на «максимум» были с самого начала. Когда «Чтение новой пьесы» собирало полный зал и в «проходах» стояли, я думала хорошо, что зал на триста человек, а еще пятьдесят для прохода. Я сама однажды пришла в театр на спектакль «Сто лет кабаре» не предупредив. Не было ни одного места в зале, ни одного стула свободного нигде в театре. Я простояла у колоны весь спектакль, и была счастлива. Когда об этом сказали Грише, после спектакля он был смущен и спросил: - Что не могли найти один стул? Но я его успокоила, сказав, что согласно всю оставшеюся жизнь свою на его спектаклях стоять у стеночки оттого, что нет ни одного свободно места.
А на «Великой иллюзии», где мест уже было не триста, а в три раза больше, если не ошибаюсь, так же были заняты все места и белели пластмассовые кресла. И так на всех спектаклях. Гриша был человек большой и доброй души. Когда у него появилась возможность, он старался не обойти живущих рядом. Легко одалживал деньги тому, кто просил, никогда не помнил, кому и сколько, бывал крайне удивлен, когда возвращали, говорил « - Ничего не помню. Как нашел».
Могли и не вернуть, он все равно ничего не помнил. Это было не существенно, отдадут, не отдадут. В театре не брал себе зарплату, все берег деньги для артистов, для нужд театра. Зарабатывал себе в другом месте. Всем доверял, его обманывали, пользуясь этим, он не верил, что его могут обмануть. Так и остался доверчивым ребенком, большим взрослым ребенком во многом. Об этом вспоминают и его артисты.
В публикации журналиста Ольги Фукс я прочла слова, сказанные Виктором Славкиным о том, что Гриша в «Старой квартире» часто задавал довольно неудобные вопросы. Но при этом не сталкивал людей. Как человек театральный он понимал, что существует несколько правд.
Он понимал это очень давно. Грише было 18 лет, когда он написал:

Как славно бы и счастливо тянулись наши дни
Как все вопросы стали бы несложны,
Когда одно решение имели бы они,
А все другие были б явно ложны.
Тогда все ясно было бы, кто зол, а кто добрей,
Кто мил, а кто напротив ненавистен.
Пока же, вместо этого, как между двух огней
Мы мечемся меж двух полярных истин.
Вон тот был мудр, пред силой он разумно отступил,
А этот пал напрасно с ней померясь,
Вот этот в вере тверд, а этот взял и отступил,
И истину искал, впадая в ересь!
Как рассудить их, если каждый, несомненно, прав?
Что сыну говорить, когда он спросит?
Ведь есть на свете правда и растущих к небу трав
И правда тех, кто эти травы косит.
Есть правда молчаливых и насильственно немых,
И та, что убивают в говорильнях,
Трагичны отношенья правды мертвых и живых,
А, правда слабых чище правды сильных,
Есть правда для себя и та, что только на парад,
И та, что произносим мы, краснея,
И каждый выбирает наилучшую из правд
Один удобней, а другой честнее

Многое можно вспомнить об этих годах в театре: о создании спектаклей, фильмов, капустников, о людях помогавших это осуществить о неудачах и победах, о друзьях, о друзьях театра и недругах, и о том, прожиты эти годы. Но говорить об этом должна не я…
Своим главным спектаклем Гриша считал «Вам позволено переиграть», по Фришу. Это была его любимая режиссерская работа со специально, для спектакля написанными стихами и музыкой А.Кортневым. Эта тема будоражила его со студенческих лет. Почему? Трудно мне говорить об этом спектакле, странно переплелось все на сцене и в его жизни. Помню, как после премьеры М.А.Эскина входя в его кабинет, сказала: - Гриша, я к такой трактовке не готова». За ней вошла Саша, дочь Маргариты Александровны со словами: « - Здорово, молодец!», но в этот промежуток времени он повернулся ко мне, я стояла рядом, и грустно шепнул «Маргоше не понравилось».
24 октября 1997 года праздновали сорокалетие Гриши. Друзья говорили – сорок, лет не празднуют. Нельзя. Что значит нельзя, Если по какому - то высшему понятию это нельзя, возможно нельзя еще многое другое, о чем мы все не знаем, потому совершаем. А сколько всякого позволяют себе люди, что нельзя по общеловеческим понятиям. Но если учесть, что Гриша праздновал все что можно, а уж дни рождения театра, дни рождения в семье, это было обязательным, то не отметить этот день было бы просто странным. Тем не менее, до или после, уже не помню, поговорил на эту тему с Григорием Израилевичем Гориным.
И Горин ему сказал, что знает много людей, которые праздновалисвоесорокалетие, и прекрасно живут и поныне, однако, поздравляя цифру, не назвал. Из суеверия, наверное, и праздник состоялся. Отношения между Гришей и Григорием Израилевичем были интересными и невероятно уважительными, Для Гриши это было вершиной признания.
В июне 2000 года я летела в Москву, я хотела просить у Григория Израилевича совета относительно задуманной мной книжке воспоминаний. Нужно ли это делать, можно ли мне. Вечером, накануне вылета, я узнала из сообщения по телевидению, что Григория Израилевича не стало. На утро в театре Ленком я присутствовала на панихиде. Прошло всего семь месяцев после ухода из жизни моего сына. Какое то странное чувство, похожее, на что - то мистическое мучило меня. Я позволяла себе думать, что они там опять вместе, и тем самым облегчала себе чуть - чуть душу.
В день празднования, в «семейной» газете Дома Актера было опубликовано поздравление Григория Горина. Позволю себе переписать его целиком.
«Летучий Гурвич».
«К Грише Гурвичу я испытываю сложнейшее чувство: смесь строгой отцовской любви, братской гордости и сыновнего восхищения. Отцовские чувства возникли давно, еще на первых капустниках Дома Актера. Тут я смело давал ему советы и замечания, которым он благоговейно внимал. Затем, с первыми спектаклями «Летучей мыши» возникла гордость за наш жанр, за маленький веселый музыкальный театр, о котором я давно мечтал, а другой человек создал. И поскольку этот человек тоже - Гриша, мне казалось, что, и я имею законное право, гордится успехами…
Сыновнее восхищение возникло в последние годы, когда Гурвич начал подавлять меня и всех других своей эрудицией, дерзкими идеями и независимыми суждениями.
Несмотря на то, что я старше его по паспорту, он (очевидно, по Высочайшему Промыслу) принадлежит к нашим древнейшим мудрецам, которым неизвестно, сколько лет и перед которыми мы, все остальные люди – малые дети…
По древнему еврейскому календарю сейчас на Земле – 5758 –ой год От Сотворения Мира. Сколько из этих лет лично прожитыми для себя считает Григорий Гурвич - не знаю. На всякий случай, поздравляю его на весь прошедший и предстоящий срок».
Возвращаясь ко дню Гришиного юбилея, хотелось бы, низко поклонится всем, кто его создавал, всем, всем. Хотелось бы назвать поименно тех, кто был на сцене и тех. кто был в зале. Все, кто ему еще в детстве, когда - либо снился, все доставлял радость своим присутствием, на спектаклях все его любимые люди были в этот день с ним. Какую радость они ему подарили, какую гордость он испытал, что они пришли.
Все это было в Гнездниковском переулке, в родном театре «Летучей мыши», где даже стены были своими, наследственными. Но хотелось большой сцены, много актеров.
Представилась и такая возможность: большая сцена театра Киноактера, спектакль «Великая иллюзия» с плывущим по сцене настоящим большим пароходом, со своим оркестром, актерами, балетом. Ярко, красочно, волшебно. Великая иллюзия того, что все впереди.
В марте 1999 года звонок из Москвы: «Мама, ты, что не едешь на юбилей театра? Немедленно вылетай». Театру исполнилось десять лет. Никто не предполагал, что это был последний его праздник. Через год, без своего создателя и художественного руководителя театр отмечал свое одиннадцатилетие. Я была в зале. Журналист Марина Райкина писала об этом вечере так: «Друг Гриши Гурвича – питерский режиссер Андрей Максимков собрал «Из России с любовью» с большим уважением к традициям труппы и огромным тактом к памяти Гурвича. Представление пролетело на скорости красиво и изящно. И чем веселее оно выглядело, тем больше душили слезы тех, кто собрался в зале. Портрет главного бэтмена Гриши так ни разу не появился на сцене, но острее чувствовалась боль от его потери».
В декабре этого же гола я провела не забываемый вечер с друзьями – актерами театра «Летучая мышь» в чудесном кафе в Камергерском переулке напротив МХАТа. Мы говорили о Грише, о будущем театра, которое никто не видел в сложившейся ситуации, о путях выхода из нее, но ни к чему утешительному не пришли и лишь надежда что может, все-таки еще что-нибудь случиться, заставила нас улыбнуться сквозь слезы, прощаясь. Уже за полночь, когда мы вышли на улицу, меня поразила нереальность окружающей картины. Светло. Глубокий пушистый снег. Тепло. Падают крупные снежинки. Все сразу вспомнили ,как на этом месте проходили съемки фильма «Новогодняя ночь в Камергерском». Это было всего три года тому назад. Ничто не предвещало трагедии, было счастье, восторг, осуществление мечты. Не хотелось расставаться, мне подарили темно - красные розы. На фоне белого снега, которым было покрыто все вокруг, они смотрелись неправдоподобно и несправедливо живыми. В Израиле эти розы называют черными, но я не хотела расстраивать ребят и мы расстались, обещая друг другу встретиться.
И еще. Теперь уже давно, в Доме Актера, еще старом, М.А.Эскина проводила вечер встречи с М.В.Мироновой и хотела, чтобы Гриша вел беседу. Это было вскоре после смерти Андрея и было трудно начать разговор, Он решил сначала спросить Марию Владимировну: «Чем жить, когда нечем жить?» Он понимал, что когда уходит из жизни сын матери жить нечем. Я в том разговоре сказала «не жить». Он меня обнял и сказал «Но иногда приходится». С чувством невероятного ужаса вспоминаю тот разговор. Время остановилось, но пока я жива, пока есть люди, с которыми я могу говорить и вспоминать, жива память о моем сыне Григорие Гурвиче.

Майа Львовна Гурвич
мама
(Из книги "На полпути")
Радость настоящего партнерства

В конце третьего или четвертого курса школы-студии МХАТ, где я учился, то есть летом 1984 или 85-го года встретил я на улице Горького своего режиссера - педагога Мишу Макеева. Еще одна знакомая девушка, дружившая со студентами школы-студии и с молодыми актерами МХАТ, встретилась с нами случайно. Хотя, может, сначала я случайно встретился с ней, а потом уже мы вместе - с Макеевым; а может, сначала Макеев с ней, а потом я налетел на них; а может, я налетел на Макеева, а он ждал эту девушку, и, выходит, встретилась она не случайно, а скорее случайно встретился я. Все это не важно. Все случайности были тогда счастливыми или, по крайней мере, удачными и воспринимались очень естественно.

Макеев позвал нас в гости к мужу моей однокурсницы. Сама она в Москве отсутствовала, но это не помешало их знакомому актеру театра им. Маяковского справить у них в квартире свой день рождения. Квартира была на улице Горького рядом с театром Станиславского. Муж однокурсницы - Саша Буравский шутил: "У нас - филиал ВТО. Если Дом актера закрыт - перейти Пушкинскую площадь, и все будет в порядке". Итак, мы сидели за столом и по очереди представлялись друг другу, потому что не все были между собой знакомы. И там в первый раз я увидел Гришу. Кажется, все начали смеяться еще до того, как он заговорил, как бы предвкушая, а может, я сейчас фантазирую и всем было просто весело. Я запомнил, как он представил Любу: "Это - моя жена Люба. Она вышла за меня по расчету из-за моей бакинской прописки". Шутка мне понравилась. Я оканчивал школу-студию (точно, было лето 85-го), был холост, москвич, и проблема была мне знакома, правда, с другой стороны.

Стоп. Нет, что-то я путаю, потому что в январе 1985-го я Гришу видел на капустнике в Доме актера на праздновании старого Нового года, куда нас, четверокурсников, пригласили выступать. Он вел капустник. Мы выступали отдельным блоком, а у Гришиной команды была своя программа. Я, правда, ничего не запомнил, потому что, во-первых, далеко сидел, а во-вторых, переживал свой успех, и меня мало что еще могло заинтересовать. Но на Гришу я смотрел уже как на знакомого. Можно, конечно, уточнять, что было раньше, но зачем. Суть в том, что были две такие встречи по касательной. И еще одна, совсем мельком, летом 86-го года, когда я уже отработал сезон в "Сатириконе". Я должен был встретиться с одним человеком на Пушкинской площади, а тот кроме меня поджидал еще и свою жену, которая пришла с Гришей и еще кем-то. Она была студенткой ГИТИСа и показывала Грише какой-то свой отрывок, кажется, в Ленкоме. Гриша, очевидно, тогда что-то делал в объединении "Дебют". Мы поздоровались. Гриша ушел, а она очень хвалила его мужу, как он все посмотрел и все объяснил.

Потом Гриша пришел в "Сатирикон" ставить спектакль по своей пьесе. Она называлась, кажется, "Затерянное ревю". По-моему, славная была пьеса. Все плюсы Гриши как автора, там присутствовали - смешно, трогательно, язвительно, добро, умно. Спектакль сначала предполагалось ставить на большой сцене, по том - на малой, потом его закрыли. Что запомнилось? Успешная читка, смеялись много. Потом, правда, кто-то кому-то говорил, что это "не драматургия, а эстрада". Я (большой, конечно, специалист) пытался возражать, дескать, смотря как сыграть. Читка была в Доме актера на Пушкинской, а репетиции - в "Сатириконе" на Шереметьевской. Репетировали мы и на гастролях в Ленинграде. Может, там все и началось?

Гриша готовился к первой встрече с актерами и, среди прочего, сказал, что тех, кто его знает как Гришу, он на репетициях просит называть его Григорием Ефимовичем. Все отнеслись к этому с пониманием и выполняли эту просьбу, но не очень долго. И еще в той тронной речи он сказал: "Если вы опаздываете больше, чем на 15 минут, то лучше не стоит напрягаться и являться на репетицию". Зря он это сказал, потому что в "Сатириконе" все и так приходили на репетиции вовремя. Это шло от Кости Райкина, который был точен и считал, что количеством репетиций можно достичь желаемого качества. Что же касается опозданий на репетиции, то Гриша и сам мог опоздать, и других ждал довольно спокойно. Правда, иногда (это уже в "Летучей мыши") он устраивал показательный шум в каком-нибудь конкретном случае, но это выглядело неубедительно - почему всегда можно, а сегодня - нельзя.

Короче, тогда в "Сатириконе" ждали в основном его. Это было непривычно, а меня, молодого артиста-максималиста, расстраивало и даже разочаровывало.

Через некоторое время назначили предварительный просмотр первого акта, а после него - обсуждение, а после обсуждения спектакль закрыли. Я думаю, на обсуждении, которое проходило в присутствии актеров, и закрывающий, и закрываемый понимали, что решение уже принято, меняться оно не будет, и единственная цель этого мероприятия - сказать какие-то слова в присутствии собравшихся. Слова, которые ничего не решают, не меняют, но, может быть, помогают сохранить лицо.

Через несколько лет мы с Гришей в разговоре вдруг вспомнили это обсуждение и мое на нем выступление, и Гриша сказал, что это было очень трогательно. Вот, пожалуй, и все, что касается нашего сотрудничества в "Сатириконе". А еще раньше я узнал, что Гриша, как и Аркадий Райкин, - ранний Скорпион.

А через какое-то время, увидев в Доме актера капустник Гришиной команды, я сказал ему:
- Гриша, здорово. Если тебе когда-нибудь понадобится моя фактура, чтобы произнести твой текст,- приди и возьми ее.
- Учту, - сказал Гриша.
И через некоторое время учел. Вот не помню, как именно он меня позвал: сам или через кого-то, при встрече или по телефону. Где в первый раз встретились по этому поводу? На квартире на Цветном, когда он нам читал пьесу, или... А! Нет! Сначала, кажется, был капустник (а может, и не один?) в Доме актера... В этих капустниках уже участвовали те, кто потом играли спектакль "Чтение новой пьесы". Да, точно помню, в малом зале Дома актера был капустник, где Наташка Трихлеб пела "Я земля....", и там уже был театр теней, а балерины Вероники Смирновой еще не было среди нас, кажется. А может, я забыл, Господи! Какой я, оказывается, невнимательный.

Уже в "Летучей мыши" занимаемся степом, вокалом, танцем, готовим номера и достаточно долго. А актерские сцены - репетиций пять - десять - и все. Ну, куда это годится!

В мае мы сыграли премьеру. Еще когда шли репетиции, Гриша предложил мне уйти из "Сатирикона", стать штатным актером театра-кабаре "Летучая мышь". Я сказал: "Давай сделаем спектакль сначала". "Ну, хорошо", - согласился он. И после первых же спектаклей я сказал Косте Райкину, что доигрываю последний сезон, а по окончании его переложил трудовую книжку в "Летучую мышь". Вот так я участвовал в создании нового театра. Это был 1989 год, и это был факт не только моей биографии, но и театральной, и общественной жизни Москвы, а значит, и всей страны, правда-правда! И это меня сегодня греет!

Гриша, я пытаюсь писать о тебе, но параллельно понимаю о себе, как часто я скольжу по поверхности событий, не охватывая их целиком. Я думаю об этом не впервые, но на этот раз эти мысли приходят ко мне снова уже в связи с нашей с тобой историей. Обнаружив, как мало я помню, всей шкурой почувствовал, как несоизмеримо то, что поднял ты, с тем, что привнес каждый из нас. Да, наверное, ситуация, время благоприятствовали, но сколько нужно отдать сил, чтобы воспользоваться даже благоприятной ситуацией! Сколько жизни!

Итак! Ты прочитал нам у себя дома "Чтение новой пьесы". Не все сцены, может, даже только первую сцену. Это опять понравилось. Опять было привычно хорошо придумано и написано. Мы приступили к репетициям, которых я почти не помню. Осталось в памяти то, что все получалось само собой, легко и быстро. Вообще, что касается моей актерской работы в "Летучей мыши" - легко, быстро, весело, незаметно и, наверное, должно быть что-то еще.

И вообще, мы не драматический театр, а между театром и эстрадой, и к нам не относятся серьезно коллеги по профессии. А ведь можно все то же самое, те же сцены с теми же номерами, но играть... более проработано, что ли. Но это никому не нужно! Публика и так принимает! Да, публика кушала наши спектакли с удовольствием. А я не переставая ел себя. Такая была доминанта. И ей нисколько не мешала другая доминанта, которая воспринималась как само собой разумеющееся, - это безусловная любовь зрителей. С любовью так бывает: когда она есть, когда тебя любят, кажется, что это само собой, что это-то в кармане навсегда. Но хочется чего-то и в этом смысле больше, глубже, шире и не только во время спектакля, но и после, и до, желательно с фотографиями на обложке, с телевизионной славой и обвалом интересных предложений в новые проекты. Но обвал был не очень обвальным, и виноват, конечно, Гурвич - не там и не то делает. Прости, Гриша. Хотя это и обычно для актера - винить в своих недосвершениях главного режиссера, но мне стыдно, что в этом смысле я был так банален.

Смешная фраза твоя вспомнилась. Не помню, правда, конкретно ли обо мне или ком-то, или абстрактно, а может, даже, и о тебе, и обо мне, о таких, как мы с тобой. Потому что мы во многом считали себя похожими: юмор и душевные движения, которые были в твоих текстах, оказывались и моими, никакого "сопротивления материала" не было. "Мой альтер эго" - как ты говорил - "я, но высокий и стройный".
Так вот фраза: "Мания величия плюс мания преследования".

Гриша любую колкость всегда бросался парировать и отвечал аналогичной, чтобы впредь неповадно было. И пару раз кто-то говорил что-то такое мне в присутствии Гриши, и я прикидывался "шлангом" по своему обыкновению, а Гриша - по-своему - отвечал вместо меня. Абсолютно не помню ничего конкретного, но ощущение (непривычное), что меня защищают, запомнилось.

То ли я пишу? Нужны какие-то мелочи, штрихи, чтобы добавить к его портрету, чтобы он стал живей, а я, так получается, перебираю свои ощущения, себя анализирую в связи Гришей. Ну, уже как выходит.

Помню, была какая-то очередная напряженность у нас, связанная с моей театральной работой на стороне. То ли когда я уже перекладывал трудовую книжку в "Театр Луны" (до этого я года два работал там "на разовых"), а может, раньше, когда я начал там играть, а может, еще раньше, когда "на разовых" стал репетировать в "Сатириконе" "Мнимого больного" через три года после ухода оттуда. Каждая такая ситуация, конечно, напрягала Гришу, но помню, как после разговора на эту тему за кулисами в театре ГИТИСа мы обнялись, как бы в знак того, что, несмотря на новые ситуации, в которые нас ставит жизнь, несмотря на какие-то видимые перемены, внутри у нас и между нами все остается по-прежнему. У меня всегда была уверенность, что, что бы Гриша ни говорил мне и обо мне, в душе он согласен с моими поступками. Он и сказал тогда что-то вроде: "Я понимаю очень хорошо, какой момент мы сейчас переживаем".

И другой разговор. На тамбурной площадке в поезде. Две фразы, которые никто не поймет, а я не буду расшифровывать, но они хранятся у меня в памяти на отдельной полочке, и мне хочется сейчас просто "вынуть" их, посмотреть и "положить на место".
Он: - Ты даже не догадываешься, какие у нас тобой еще есть пересечения.
Я: - Я знаю.
Он: - Правда?- его взгляд мне в глаза, и за его улыбкой удивление, недоверие, может, даже желание поговорить об этом.
Я: - Да,- у меня за улыбкой уверенность, что я правильно понял, о чем он, и... и предложение ограничиться этим взлетом взаимопонимания и даже взаимопроникновения и не размениваться на слова.
Так мы и сделали. (Я предупреждал, что будет непонятно.)

Последний год я играл "Чтение...", "Степую..." и "100 лет кабаре". От следующих работ я отказался. Пути наши расходились. Мы уже мало что могли дать друг другу. Общались мало. Порой, придя в театр на спектакль, мы видели друг друга первый раз уже на сцене. Когда Гриша перед спектаклем приходил пообщаться в наш коридор с гримерками, я как-то не спешил выползти из своей угловой "норы". На сцене мы смотрели друг на друга смеющимися глазами и радовались, понимая, что эти минуты для нас более важные, более настоящие, чем все, что помимо них. И все сложности между нами, все взаимные высказанные и не высказанные упреки нужны только для того, чтобы оттенять нашу радость партнерства, общения на сцене, сделать эту радость более острой, почти запретной. В жизни не общаемся, не позволяем себе и друг другу, а здесь можно. И мы не играем, а просто выясняем отношения, радуясь тому, что все, что могло бы нам портить нервы, сейчас доставляет удовольствие нам и зрителям.

Считаю, что у нас с Гришей было очень хорошее партнерство на сцене. Настоящее. Я, кстати, сказал ему за это спасибо, когда... когда уходил из театра.

Одна из последних его фраз в том разговоре, когда я уходил из "Мыши": "Мне кажется, ты потерял чувство реальности". Тогда я услышал в этих словах обидное - не ценишь, что имеешь, а претендуешь на то, чего не заслуживаешь. Сейчас я думаю, что чувство реальности у меня просто недоразвито. Я его не терял, я его не имел никогда. Наверное, поэтому самые четкие воспоминания - от сцены, или рядом, или за кулисами.

За кулисами Театра киноактера, после премьеры "Великой иллюзии" я в последний раз встретился с Гришей. Это был первый мой приход в театр после увольнения. Спектакли, в которых я когда-то участвовал, я так и не смотрел. Но это было уже совсем другое, грандиозно-музыкальное шоу. За кулисами наткнулся на Гришу.
- О! Ты что здесь делаешь?
- Вот зашел поздравить с успехом. Грандиозно, небывало, спасибо за потрясение.
- Верю. Станиславский бы не поверил, а я верю. Сразу и безоговорочно.
Эта Гришина шутка мне тоже понравилась, как и та, которую я услышал при первой встрече.

Александр Резалин
(Из книги "На полпути")
Когда из театра уходит душа

Расхожая фраза о том, что «есть время жить, и есть время умирать», известна, пожалуй, каждому, но вот только смириться с этим, порой, бывает очень трудно. Ведь утрата всегда невосполнима. Но жизнь яркого талантливого человека обретает особую цену и его уход, да еще и в молодом возрасте кажется особенно трагичным. Когда умирает художник -- он уносит с собой свою тему, идеи, образы, интонации. Мир становится беднее - исчезают его краски, его палитра, его мелодии.
...Уже более двух лет прошло с тех пор, как не стало Григория Гурвича -художественного руководителя Московского театра-кабаре «Летучая мышь», популярного ведущего телевизионной программы «Старая квартира», знаменитого мэтра прославленных московских капустников и, наконец, просто большого друга для очень и очень многих людей разных поколений и разных профессий.
С конца 80-х годов на волне перестройки и гласности как бы «негласно» была объявлена свобода театров. Тогда не только можно было открыть свой театр, но, что самое важное, театр был практически свободен от цензуры. Можно было ставить что угодно и как угодно. И вот тогда отечественную сцену наводнил авангард. Все то, что еще недавно было запрещено, вырвалось на подмостки. Неутоленные при режиме коммунистов желания режиссеров и актеров теперь можно было так легко реализовать. Но зрительские ожидания оказались совсем другими. Театр, как выяснилось, отставал от жизни. Весь мрак и абсурд, навеянный воображению режиссеров годами застоя, теперь можно было свободно показать на сцене, а вот смотреть это было уже, увы, невозможно. Сама жизнь «эпохи перемен» стала настолько абсурдной, что зритель теперь очень нуждался в убежище от этого настигнувшего его «жизненного авангарда».
И в этой обстановке нестабильности, Григория Гурвича посетила гениальная по простоте мысль - возродить существовавший некогда в России жанр кабаре. В самой идее создания такого театра, совершенно очевидно был заложен росток дерзновенности, присущей его автору. Замысел был, безусловно, захватьтающим. Невероятно сложно было создавать театральный организм, сама эстетика которого в 20-е годы была просто отменена и уже никакого отношения не имела к отечественной театральной культуре.
Каскады номеров, содержащих политическую сатиру, пародии на известных людей и события, изящные миниатюры, зрелища, европейский лоск, шик и даже некая «буржуазность» - всё это было так далеко от нас, все это нужно было создавать вновь, и все это было просто необходимо именно в тот момент.
Такие театры и жанры появляются в переходные, мучительные периоды, в периоды распада, безвластия и разброда, когда все становится зыбким, непонятным, когда почва словно ускользает из-под ног, и не знаешь, как жить дальше. Хочется забыться.
Мистическим образом «Летучая мышь» Гурвича возродилась в конце XX столетия именно в том подвале, где в начале века блистала знаменитая балиевская труппа с тем же названием, и просуществовала столько же, что и ее предшественница.
Собрать труппу для такого театра было делом нелегким. Нужны были актеры, «делающие трудное привычным», привычное легким, а легкое прекрасным, актеры смешанного жанра, то есть умеющие делать всё. И Гурвич набрал и сплотил именно такую команду.
Вначале была отдана дань истории, поставили типично кабаретный спектакль «Чтеше новой пьесы», умело вызывающий видения прошлого. Подобно населенному нечистой силой дому, в стенах этого театра словно раздавалось эхо от невидимых шагов, мелькали призраки и тени воскресшего искусства. Но уже с самого первого спектакля Гурвич не только возрождал театр, некогда существовавший, и обучал актеров этой системе, но и воспитывал и просвещал своего зрителя, сопровождая эпизоды и номера рассказами и комментариями. Зритель всегда имел возможность встретиться с автором спектакля и хозяином труппы - элегантным, роскошным, в немыслимых галстуках и жилетах, ведь гостеприимство и уважение хозяина выражается не только радушием, но и тем. насколько празднично он выглядит, и сооравшнеся с нетерпением ждали этой встречи.
Гурвич неизменно сам начинал свои спектакли. Эффект его участия в действии, что бы ни происходило на сцене, был очевиден. Когда по ходу того или иного эпизода начиналось «Зазеркалье», а в этом он был непревзойденным мастером, то его, гурвичевская улыбка чеширского кота угадывалась в каждом движении актеров.
Восстановить распавшуюся связь времен - вот главная тема, прозвучавшая уже в самом первом и во всех последующих спектаклях театра.
Обращение ведущего и актеров к залу было всегда искренним и доверительным -словно от сердца к сердцу. Уже самый первый спектакль, смешной, изящный и сентиментальный, учил человечности, придавая жизнь и веселье всему существующему. Театр Гурвича был страной истинного: на сцене были человеческие сердца, за кулисами -человеческие сердца, в зрительном зале - человеческие сердца, в этой стране истинного нам постоянно напоминали, что чрезмерная серьезность есть самое комичное зрелище, а потому душа должна быть свободна не только на сцене, но и - в зрительном зале. В этом кабаре действительно можно было забыться, но в то же время, ощутить щемящую грусть.
Гурвич выступал один в нескольких лицах. Он писал пьесы-сценарии ко всем спектаклям, даже Фриша он не только «переиграл», но и переписал. Был автором всех текстов песен, исполняемых на русском языке. Постановщик, режиссер, ведущий, педагог и, наконец, хозяин театра и труппы, Гриша, словно, возродил славную театральную традицию, восходящую к Мольеру и умершую с Мольером.
В своем авторском театре Гриша не только писал и ставил, но и приглашал нас поучаствовать в очень увлекательной и заразительной игре, где мы радовались и разделяли его интересы и увлечения, поклонялись его ценностям. Его знания, понимание и благоговейное отношение к великому прошлому искусства театра и кино, его звездам и его идолам вызывало восторг и восхищение.
На память приходит отрывок, разыгранный в «Великой иллюзии», потрясающий до глубины души, до слёз, когда героиня поёт о великом старом кино, о его «могиканах», а на экране идёт монтаж из старых лент со знакомыми лицами, глазами, улыбками, взглядами... Это всё было и есть частью нашей жизни - завораживающие фильмы прошлых лет с навсегда ушедшими из жизни но не из памяти актерами. Театр давал остро почувствовать, словно звучал возглас - всегда помнить прошлое, никогда не нарушать связь времён. В театре Гриши прошлое всегда было с нами.
Призраки из прошлого будто опекали «Летучую мышь». Они оживали на сцене и были вполне достоверны, но не потому, что перед нами один к одному Фред Астер танцевал и пел свою знаменитую «Чик ту Чик» или Джон Леннон или Мерилин Монро соответствовали своим реальным прообразам. Вовсе нет. Это не были пародии, что вполне предполагает жанр кабаре, Гурвич, педалируя на какие-то черты, характерные детали этих людей, словно каким-то мистическим образом вызывал их к «жизни». И тогда на наших глазах рождалась необходимая атмосфера, и снова зритель вовлекался в ослепительную завораживающую игру. Творилась легенда, возникало ощущение особой близости и причастности к прошлому. Гурвич щедро дарил нам эту возможность.
«Сто лет кабаре», свой третий спектакль, он начинал с того, что вспоминал два предыдущих. Если первый «Чтете новой пьесы» был попыткой разобраться, почему театр Никиты Балиева «Летучая мышь» покинул страну, второй - «Я стэпую по Москве» -объяснить, почему его, гурвичевская, «Летучая мышь», никогда не уедет, то «Сто лет кабаре» - это о том, что же такое кабаре вообще.
Гурвич состоял из парадоксов. Парадоксален был его облик: несоответствие изысканной элегантности, изящества вкуса, легкой походки грузной фигуре, несоответствие блеска ума, его выступлений и речей плохой дикции: душа рыцаря и мушкетера, а фигура увальня... Он работал с моцартовской легкостью, всегда неординарный в режиссуре. Его спектакли, по-настоящему «штучные», неизменно собиравшие аншлаги, шли годами, так и не становясь ширпотребом. А главный парадокс был в том, что в маленьком театре, театрике, на крошечной сцене, он создавал иллюзию Бродвея. С первых шагов так провидчески созданная «Летучая мышь» взяла курс на музыкальное шоу. За свое десятилетие театр прошел вековой путь Бродвея - от малых форм, миниатюр, к полномасштабному спектаклю-монстру. Иллюзия Бродвея возникала здесь постоянно. В его театре хорошо владели этим искусством. Если стэп, то безупречный - и вся команда, если пели - только вживую и под живой оркестр. Грандиозные, феерические бродвейские шоу это вовсе не мюзикхолльные представления. Здесь сложность состоит в том, что их нужно оправдать, выстроить, осуществить «сцепление» одного эпизода с другим и чтобы ни в коем случае не было никаких швов. Когда зритель обнаруживает, что уже поют, а вот сейчас уже танцуют, и как-то это странно и незаметно произошло - вот это и есть тот самый бродвейский стандарт и рутина. До сих пор у нас в стране этим никто не владеет. Тайну знал только Гурвич. У него это получалось блистательно.
Если на малюй сцене Гурвич постоянно творил иллюзию Бродвея, то на большой -он создал свою последнюю, «Великую иллюзию». К сожалению, об этом спектакле так никто достойно и не написал, хотя это шоу останется вехой в истории отечественного музыкального театра. И здесь Гурвич снова оказался провидцем - он не поставил какой-то один мюзикл, не пригласил композитора или не обратился к чему-то знакомому, то, что он задуман и осуществил, стало грандиозно дерзким, фантастически масштабным и роскошным представлением. Он фактически поставил и прославил всю вековую историю бродвейского мюзикла. И опять сработала связь времен — имена, события, легенды... Перед нами были разыграны знаменитые мюзиклы разных десятилетий: мюзикл «золотого века», рок-мюзиклы, романтические мюзиклы... История музыкального театра переплелась здесь с историей ушедшего столетия.
«Великая иллюзии» - настоящее пиршество музыкального театра. Сначала представление давал «Плавучий театр». Корабль — «Шоу Боут» выплывал на зрителя. Это - старая бродвейская традиция, и она была жестко соблюдена. На палубе, словно персонажи любимых детских сказок, располагались узнаваемые герои мюзиклов - один за другим они выбегали на сцену и творили потрясающую, сказочную феерию.
Потом корабль уплывал для того, чтобы расколоться на две части - и здесь мы уже становились зрителями представления в Парижской Гранд Опера как раз в тот момент, когда влюбленный Фантом в непередаваемой по красоте арии говорит Кристине о своих чувствах. В такие моменты переживаешь чистый восторг и чистую радость. Отрываешься от жизненных реалий и уносишься куда-то в бесконечность. Наверное, в этом и состоит задача театра. Во всяком случае, того театра, который когда-то «построил» Гурвич.
Когда-то Товстоногов сказал, что театры не живут более десяти лет. Сохраняются названия, остаются актеры, но уходит из него что-то... Очевидно душа?..
Думаю, что с уходом Гурвича связь времён всё-таки распалась. Он ушёл, и тайна мюзикла снова стала тайной. Гриша был первым и пока единственным, разгадавшим и подарившим этот востребованный жанр зрителю

Карина ВАРТАНОВА
(Из книги "На полпути")
О Грише

Просто невозможно поверить в то, что Григория Ефимовича нет. Полгода прошло – и не верится. Мы все стараемся не раскисать, работаем, работаем, как будто по инерции. Для меня лично его смерть была катастрофой. Я все время думала, что нельзя продолжать жить как жила раньше, что теперь надо начинать жизнь заново. Ведь этот театр воплощение моей мечты, я мечтала всегда работать именно в музыкальном театре, я очень хотела, чтобы меня сюда взяли, Когда Гурвич меня позвал на роли ушедшей в декрет актрисы, я была счастлива. После Гнесинки я работала в нескольких театрах, в театре»Шалом», в группе у Винокура, но здесь, в «Летучей мыши», все было совсем по другому.
Во первых, Г.Гурвич своих актеров понимал. Я всегда знала, что у меня в новом спектакле будет роль, пусть не главная, но непременно хорошая и скроенная точно по мне. И это не только я знала, а все, любой актер нашего театра чувствовал, что здесь его любят и ценят и понимают. Во- вторых, Григорий Ефимович очень любил женщин, очень рыцарски к ним относился - он вообще, несмотря на свою смешную такую внешность, был настоящий мужчина. Во всем. При нем немыслимо было явится в старом свитере. Он всегда замечал все подробности облика своих актрис, он своими актрисами гордился. Мы часто куда–нибудь вместе ходили – он со своей женой и несколько актрис нашего театра – бывали на самых разных тусовках, ему нравилось тусоваться, бывать в красивых местах среди красиво одетой публики. Он и сам всегда хорошо одевался, модно. У него была шикарная коллекция галстуков, он отовсюду их привозил .Когда у него были гастроли по Бенилюксу, Григорий Ефимович и его жена пригласили меня и мою подругу съездить в Амстердам.
Вот это была поездка!
А в марте мы каждый год отмечали День рождения театра. И каждый раз это был настоящий большой праздник, с капустниками, с гостями, с банкетом… Режиссерская тирания? Нет , тиран это не про Г.Гурвича хотя он был очень строгий. Я никогда не опаздывала на репетиции – даже на пятнадцать минут, даже если могла чуть -чуть опоздав, успеть заработать где-нибудь на озвучке сто долларов. Но я не опаздывала не потому, что боялась, а по тому что мне было жалко что либо пропустить Я боялась только одного – что однажды Григорий Ефимович разочаруется во мне как в актрисе. В спектакле «Великая иллюзия», последним который он ставил, у меня долго не получался монолог в « Тюремном танго “. Я пробовала и так и сяк, и видела, что Гурвич недоволен. Самое грустное, что я нашла нужную краску уже после его смерти. А про то что был строгий….Можно было в самую плохую минуту сказать ему: “-Григорий Ефимович я иду в “Макдональдс”, принести вам что нибудь? И он тут же загорался, плохое настроение как рукой снимало. Он получал такое наслаждение от этих больших стаканов с колой, от огромных бутербродов!. Именно от того, что это было не просто еда, а такие неправдаподобно большие стаканы, сказочные булочки… Я теперь не хожу в “Макдональдс”, просто не могу

Екатерина Корабельникова
Актриса театра «Летучая мышь»

(Из книги "На полпути")
РОЗА ВЕТРОВ

Когда Майя Львовна сказала, что сделает попытку собрать в книгу воспоминания всех, кто захочет рассказать об ее сыне, я ответила: прекрасная идея! Конечно же, у каждого из нас найдется что-то свое, личное связавшее нас с Гришей, и из общих воспоминаний быть может удастся сложить портрет этого ни на кого не похожего человека с такой торопливой и короткой судьбой. Судьбой, которая успела вместить в себя огромность иной долгой жизни. Порой мне кажется, что он умер глубоким стариком, успевшим все в мире и полюбить и разлюбить, очароваться и отчаяться, пасть духом и подняться к вершинам мужества, терпения и воли... Пошел третий год, как его нет... Но редок день, когда б я его не вспомнила - по поводу и без повода. Глубоко и неотделимо вошел он в жизнь нашей семьи.
И вот сборник готов к печати. Его не отдают в набор, потому что ждут мейя: я не закончила своих записок. Это дико: ведь я часами могу рассказывать о Грише, я знала его в лучшие и худшие минуты жизни, кажется неплохо понимала, любила и люблю, и тоскую, тоскую, тоскую... И все это, сохраненное во мне в «живых картинах» - его голос, смех, странная для южанина бархатная гладкость выбритых щек, запах всегда хорошего одеколона, подергивание голбвы, «сдувание чертей» с плеча, невнятное бурчание небрежно брошенных мыслей, среди которых я никогда не слышала ни одной банальности - все это, казалось, легко и стройно ляжет на бумагу, станет фрагментом мемуаров. И всякий раз в этом месте что-то происходило: я удивлялась странно напавшей на меня немоте, цепенела перед чистым листом бумаги, покрывала его необязательными словами, которые тотчас нервическими комками летели в корзину, не могла понять, с чего начать, о чем рассказывать, что важно, а что чепуха, все казалось слишком личным, всему не хватало масштаба. Я делала безуспешные попытки описать личность Гриши во всех ракурсах - а было их великое множество. Он был разным не только на протяжении лет, но и в амплитуде дня, часа, минуты. И вместе с тем монументально устойчив в главном: однажды обретя цель, он шел к ней напролом всю жизнь, до последнего вздоха. Все иное, неглавное, оставалось на периферии кадра, в размытых очертаниях - его глаз этого просто не улавливал. Наверно, поэтому он пропустил многое, что составляет смысл жизни большинства людей. Нормальных людей. Обычных. А он обычным не был. Но вот эту его непохожесть на других мне и не удавалось сфокусировать на бумаге. Наконец ко мне пришла ясность: есть люди, о которых невозможно писать мемуары. Мешает их собственный голос - такой знакомый, незабытый, ироничный... Вот в этом месте он обязательно начал бы спорить... И здесь, и здесь... А этот случай рассказал бы вообще по-другому, с интонацией, свойственной лишь ему одному... Так стоит ли начинать?..
Однако скоро в Москву из Тель-Авива прилетает мама Гриши. За этот год в третий раз она приземлится в Шереметьево, приедет в квартиру, где так любил бывать ее сын, будет звонить по телефонам, где еще отвечают голоса тех, кто работал, дружил, путешествовал, учился или бездельничал с ее сыном - все глаголы в прошедшем времени. Но два остаются в настоящем: кто помнит и любит. Или точнее так: кто не может забыть. Они, эти люди, в течение многих месяцев писали о нем воспоминания, наговаривали их на диктофон, отправляли их Майе Львовне по интернету, Е-таПу и факсу, чтобы потом из всего этого хаоса она смогла бы сложить книгу воспоминаний о своем сыне, покинувшем этот мир стремительно и не в срок, так и не успевшем поверить в собственную смерть... Лишь в последние секунды жизни его пронзила догадка: это конец. Сил и дыхания хватило на три слова: «Мамочка, прости меня...». Она тоже не успела осознать и приготовиться. Просто осталась на руках с выросшим мальчиком, которого сорок два года назад впервые прижала к груди... И потому для нее книга - это попытка продлить его жизнь, отсрочка последнего прощания и беспредельного одиночества. Я понимаю, как важен для нее каждый неравнодушный взгляд, каждое слово, любой осколок памяти и чувства. И потому я берусь за перо, хотя знаю: если бы Грише выпала доля жить, он написал бы эти мемуары сам. Я представляю себе, как взяла бы на ночь только что вышедшую из печати книгу с его насмешливой дарственной надписью и, предвкушая удовольствие, устроилась бы с уютом в постели, чтобы читать допоздна... Я прошла бы с ним вместе страницу за страницей, в которой узнавала бы нашу общую жизнь, но видела бы теперь все полнее, неожиданней и смешнее, чем это застряло в моей памяти... Какая это могла бы быть замечательная книга! Этой книги не будет никогда... И я рискую хоть как-то заполнить эту брешь... Восемнадцать лет, которые мы с Гришей прожили так близко, не выстроились для меня в стройную систему с прологом, кульминацией и трагическим финалом -все существует в обрывках, как разрезанная на куски кинопленка. Я не знаю, что взять в окончательный монтаж, что оставить «в срезках», а что попросту смыть - бывало и такое. Я не смогу - и не стану делать попытки - рассказать о том, каким был Гриша. Я могу лишь попытаться ответить себе на вопрос, кем он был для нашей семьи.
В шестнадцать лет Гриша написал стихотворение, которое читал по нашей просьбе десятки раз. Называлось оно - «Статус кво». Нас сразила грустная глубина размышлений этого почти мальчика. Там была благодарность судьбе, за то, что она уже дала, и смирение, и готовность не просить многого, и ощущение хрупкости мира, где все подвержено утратам... После Гришиного ухода оказалось, что среди вороха бумажных и видео-записей, стихов, набросков сценариев, пьес и капустников, не оказалось именно этих стихов. Стихов, которые так многое объясняют в Гришиной душе и судьбе. В них трепетала недетская мольба о том, чтобы ничто не изменилось в мире в сравнении с сегодняшним днем, когда все еще живы...
...Пусть дождь идет и высыхают лужи. Но я хочу, чтобы не стало хуже -И потому я пью за «статус кво». Меня тогда взволновало его раннее осознание непрочности всего земного. Такое впечатление, будто он всегда жил с этим чувством. Когда грянула Перестройка и стало возможно колесить по миру, Гриша жадно поглощал пространства, скрупулезно подсчитывая количество стран, городов, круизов, перелетов... В свое предпоследнее лето, в июльскую жару, в недолгий отпуск после тяжелого сезона в театре и на телевидении, рванул в Лондон, смотрел новые мюзиклы, продавливал своим немалым весом раскаленный асфальт английской столицы, вернулся чуть живой, вместо того, чтобы тихо отоспаться в Подмосковье на берегу водоема... Слушая его рассказы, прерываемые одышкой, я возмущалась: увидел бы эти мюзиклы в другой раз, никуда они не денутся, годами идут на лондонских подмостках! Недавно я была в Лондоне: спектакли действительно по-прежнему в репертуаре...
А впервые он появился в нашем доме в качестве «ухажера» Любы - сестры моего мужа, своей будущей жены - еще студентом ГИТИСа. Упитанный молодой человек, которому мама постоянно слала из Баку банки с черной икрой... Мальчик из номенклатурной семьи, приехавший завоевать Москву... Нельзя сказать, чтоб он блеснул в тот вечер интеллектом: с аппетитом поужинав, он улегся на живот на ковре -играть в настольный хоккей с нашим сыном. Антону было в тот год четырнадцать, Грише - двадцать пять. Играли они часа три одинаково увлеченно и самозабвенно. Наша младшая дочь шестилетняя Даша ходила вокруг, изнывая от скуки - Гриша не проявил к ней ни малейшего интереса. Вечером пили чай с домашним тортом. Гриша съел три больших куска, а потом как бы невзначай поинтересовался, не осталось ли от давешнего ужина бифштекса: он был не против к нему вернуться. Моя мама, получившая воспитание до революции, не выказала удивления. Люба нервничала и делала Грише знаки глазами. Он смотрел светло и как бы не понимая... Вежливо поблагодарив хозяйку дома и нас всех, ушел. Когда дверь закрылась, мы переглянулись: ну как?! Впечатление было единодушным и ни на чем не основанным: потрясающий парень, дай-то Бог, чтобы все сложилось!... Забегая вперед скажу, что между нашими детьми и Гришей сложились невероятные со всех точек зрения отношения. Он воспринимал их одновременно как своих собственных детей, как племянников, друзей, партнеров по досугу и путешествиям, а с годами - как главных советчиков по творческим и жизненным вопросам. Разница в возрасте быстро и незаметно стерлась - мы все стали одной неразлучной компанией. Что же касается моей мамы, то позже, когда Гриша стал тем, чем он стал, она не уставала вспоминать, как разглядела в первый вечер в этом хмуром, исподлобья глядящем провинциале выдающегося человека, которому предстояло занять особое место в судьбе каждого из нас... Надо признать, что эта любовь с первого взгляда была взаимной: Гриша утверждал, что решение жениться на Любе созрело у него именно в тот вечер - при знакомстве со всей семьей и особенно с мамой. Годы спустя, он примчится в Боткинскую больницу, где повисла на ниточке мамина жизнь, и скажет: у меня с ней одна группа крови, берите столько, сколько сможете из меня накачать! А еще через несколько лет, на юбилее мамы, который отмечался в зале старого «Националя», выходящем окнами на Красную площадь, он скажет ей: «Вы облагораживаете собой все, даже этот пейзаж!, - и окинет взглядом краснозвездные кремлевские башни у мамы за спиной... А еще впереди будет Париж, где - оба впервые - они окажутся по счастливому совпадению судьбы одновременно. Мама грезила о Париже всю жизнь. Даже в казахстанской ковыльной степи позади... А Гриша будет думать: как здорово, когда все приходит вовремя: он на пике восхождения, в разгаре судьбы!
Мама переживет Гришу на год... Именно она позвонит нам на мобильный - мы все были в тот день за границей - и скажет неузнаваемым страшным голосом: Гриша умер. Наша последняя общая фотография сделана в день маминого девяностолетия, 30 марта 1999 года. Даша ждала ребенка, до рождения ее сына оставалось два дня. Было решено отложить на месяц юбилейные торжества. А в тот день мы собрались тесным кругом, семьей. Весь вечер Гриша странно поводил шеей, крутил рукой, жаловался, что болят кости. На следующий день Майя Львовна улетела в Израиль, Гриша - в Петербург: надеялся на мануальщиков, которые раз ему уже помогли. Узнав о рождении Дашиного сына, записался на автоответчик: «Ура! Ура! У-а! У-а!», а еще через день позвонил в два часа ночи: «Со мной происходит что-то странное, я не могу встать на ноги...» Я не поняла: в каком смысле? «В прямом, - сказал Гриша спокойно. - Ноги отказали. Позвони, пожалуйста Любе, я с ней только что говорил, она в истерике. Утешь ее, успокой и подумайте: как меня переправить завтра в Москву...» Лететь самолетом Гриша не хотел: принесут в общий салон на носилках, лицо известное, будет много любопытных... «Может быть, специальной санитарной машиной», - предложила я. «Пожалуй... Утром решим...» И потом, после паузы: «Скажи, мы есть друг у друга?» Я испугалась, сказала торопливо: «Что за странный вопрос, конечно же, есть, навсегда!» На следующий день мой муж встречал «Скорую» из Питера у дверей института Бурденко. Так начался последний акт этой судьбы, построенной по всем законам драмы: многообещающая завязка, яркая и полная событий основная часть, высокий трагический финал, на фоне которого стала распадаться на куски картина всей жизни: прошлое, будущее, настоящее... Семья, любовь, дружбы, театр - все оказалось вовлеченным в эту воронку, камнем пошло на бездонное дно... Впрочем, всё последующее, что до сих пор не умещается у меня в сознании, как в таких случаях говорят: «выходит за рамки данной работы»... Не будем трогать...
Сейчас, когда мы работаем на сериалом по «Тяжелому песку» Рыбакова, мне пришла в голову странная мысль: в романе главная героиня - Рахиль - не умирает как все смертные, а как бы растворяется в воздухе, становится частью природы, мирозданья... Порой мне кажется: Гриша не умер, он просто сгинул в жарких чужих песках, в белом раскаленном мареве неродного края... Может быть, причина в том, что в Москве нет его могилы - реального знака смерти, последнего прибежища в городе, который он так любил...
Когда решили менять квартиру, Гриша говорил: я провинциал, я должен жить в самом центре Москвы, в пределах бульварного кольца, в крайнем случае - Садового! То была и шутка и нешутка, скорее -самоирония. Он не хотел отказаться от детской мечты: жить в центре столицы. Это было его достижение, его победа, знак состоявшейся судьбы. Помню также какой-то из юбилейных вечеров «Лейкома». На сцену поднялся хор Главных режиссеров всех театров Москвы. Гриша стоял в этой шеренге, и текст песни был написан именно им. После выступления под гром аплодисментов зубры театральной Москвы рассаживались по местам в зале. Гриша склонился ко мне, прошептал на ухо: «Ну вот это и случилось: я вошел в Высшую лигу!» Тогда мне показалось, что это немного наивно и хвастливо. Теперь, вспоминая, я радуюсь: в долгие мучительные недели болезни, между сеансами облучений и химии, он, конечно же, страницу за страницей листал всю свою жизнь. Наверно, он вспомнил и тот вечер, и себя - равного среди лучших - в зале, где была «ту Моску». И может быть, сознание исполненной мечты придало ему спокойствия и мужества перед надвигающейся чернотой...
Однако, путь в Высшую лигу не был стремительным и легким. Случались неудачные опыты, несостоявшиеся спектакли, разочарования, ссоры, разрывы, обиды. Поднималась к горлу тоска, раздражительность, юмор становился злым, ирония - ядовитой. Однако до отчаяния дело не доходило ни разу - во всяком случае, так это помнится мне сегодня. Был какой-то внутренний упор, ресурс энергии и воли, не позволяющий утратить веру в себя. Может быть, основа была крепкой: детство на солнце и море, любовь родителей, деда, талант и шарм, компенсирующий любые несовершенства. Во всяком случае, сам Гриша любил шутить на тему своей внешности: входит красавец-блондин, похожий на меня, поджар, спортивен, чеканит каждое слово... Он и впрямь мог не комплексовать: явившись на телеэкране, он быстро превзошел в успехе и популярности всех записных красавцев. А в те годы, в ожидании «своего часа», он вел ленноватую жизнь, поздно вставал, в полдень по телефону отвечал односложно, невыспавшимся голосом. Подолгу бродил в халате, смотрел спортивные программы, читал детективы. Писал обычно по ночам часов до пяти утра. Приехал как-то в Дом творчества кинематографистов в Болшево, где летом жила наша семья. Через неделю я вдруг обнаружила, что моя худенькая и бледненькая дочь на глазах превращается в упитанную гладкую деревенскую девку. Оказывается, в перерывах между работой они с Гришей гуляли, болтали и ... ели. Все ночи напролет. Днем шли в Гастроном на Первомайке - заведение крайнего убожества - покупали два батона белого хлеба и батон синеватой колбасы килограмма на полтора... А назавтра шли снова: за ночь каждый съедал по десять-пятнадцать бутербродов! Машину Гриша не водил, да и купить ее не стремился... А потом случилась Перестройка и произошло совпадение времени и его таланта, общего ритма жизни и его собственного темперамента. Неутоленная жажда зрителей по всему новому, живому, еще не утраченная способность удивляться - счастливо соединились с его даром удивлять, создавать, созидать. Сегодня, когда я думаю о происшедшей с Гришей метаморфозе, мне вспоминается рассказ моего отца о годах НЭП'а: вдруг все вокруг стало быстро двигаться: люди, трамваи, автомобили. Все быстрее заговорили, рукопожатия стали энергичней, улыбки ярче. Немытые заколоченные витрины заиграли зеркалами, в Столешникове и на Кузнецком запахло шоколадом и ванилью... То же произошло и с Гришей: у него появился смысл жизни: идея создания своего театра перестала казаться безумной. Силы, фантазии и мысли накопленные в годы застоя, рвались на свет божий... Он оказался способным ко всему: собрать труппу, научить ее играть, танцевать и петь, находить деньги на постановки, вести бухгалтерию, писать и ставить пьесы. Потом появилось телевидение и пришла известность на всю страну. Он больше не спал днем, энергично говорил по трем телефонам разом, он метался между театром, спонсорами, Останкиным и СТД, ездил по всему свету, по-прежнему ночами работал: писал, курил и заедал сигареты бутербродами... Только теперь компанию ему составляла Шерка - подаренный нами американский коккер-спаниель. Вдвоем они встречали рассвет в большой квартире в доме на Садовом кольце, в центре Старой Москвы...
Когда я пытаюсь ответить себе на вопрос, чего мне не достает более всего после Гришиного ухода, я понимаю: его редкого дара видеть смешное в великом, высокое в повседневном, горькое в приторном... На этом был замешан его первый - и самый мной любимый - спектакль «Чтение новой пьесы». Перед тем, как впервые открылся в Гнездниковском занавес созданного им театра, Гриша вышел на авансцену, чтоб объясниться с публикой. Возможно, ему хотелось как-то извиниться за слово «кабаре» перед нашим еще стеснительным зрителем, а может быть, напротив, он боялся не оправдать дерзких ожиданий измочаленного цензурой народа... В общем, он вышел и сказал: «Да, это кабаре. Но кабаре в стране Достоевского»... То была чистая правда. Два часа я неудержимо смеялась, и влетела за кулисы с сияющей улыбкой. «Ну как?, - настороженно вглядываясь в мое лицо спросил Гриша. - Ничего, а?» Я обняла его за шею и разрыдалась, уткнувшись лицом во фрак... «Ах, даже так..., - сказал он удивленно и взволнованно, - ты не врешь?» Я замотала головой, заливаясь слезами... Я оплакивала балерину Кшесинскую и майора Фишмана, мальчика из пионерлагеря и Робертино Лоретти, великую Барсову и жалкого солдатика, доживающего свой век в подмосковном поселке ветеранов на пенсию героев Вермахта... Я оплакивала их всех, потому что это были мы сами, родом из того времени и той страны, которая уходила под воду как Атлантида.
Оттуда родом был и сам Гриша. Это о себе чуть позже он написал самую поразительную, самую нетленную свою мини-пьесу «Шар» -историю молодого ученого, служившего в «почтовом ящике» и подписавшего «секретность». Как-то вечером того угораздило взять билеты в кино. Давали «Мужчину и женщину». Анук Эмме в распахнутой дубленке шла по зимнему пляжу в туфельках-гвоздиках, и гоночный автомобиль закладывал невероятные виражи на песке, и носилась вдоль моря собака... От веявших с экрана свободы и легкости у младшего научного сотрудника помутилось сознание: он вдруг почувствовал себя свободным и утром явился в местком - просить, чтоб дали путевку во Францию... Ему коротко все объяснили. Тогда он бросил Москву, уехал в дальневосточный филиал института поближе к Японии, изучил Розу Ветров и стал ждать попутного ветра - того, который должен был перенести его через границу. Подходящий воздушный поток должен был образоваться через восемнадцать лет, но он не терял терпения. Он работал - двигал науку, и шил воздушный шар - тот, что должен был перенести его на свободу. За полгода до заветного дня с института сняли все допуски, отменили секретность и всем разрешили ехать на все четыре стороны... Бывшие сослуживцы легально проследовали через остров в Японию - с визами и валютой, в профессорских чинах, с фотографиями детей и внуков... Но наш герой остался абсолютно спокоен.
« Ему было пятьдесят четыре года. Прекрасный возраст! Его не пригибали к земле доспехи обывателя: семья, квартира, работа - зато он точно знал, что если стартовать в хороший солнечный день, при попутном, конечно, ветре, можно в считанные часы достигнуть острова Хоккайдо и войти в его воздушное пространство со стороны Вакканай, сбросив балласт над Вулканическим заливом, можно вновь набрать высоту и, свернув резко на зюйд-вест пройти точно между городами Мияко и Камаиси. Затем, не меняя направления, сделать круг над Токио и вынырнуть из облаков где-нибудь над пляжем Канадзавы. В мае уже цветет саккура и в прозрачной воде Японского моря видно, как ловцы жемчуга достают до самого дна!»
Я вижу эту сцену так, будто была в театре вчера: актер произносит финальный монолог в счастливо-взвинченной интонации, все более «самозаводясь», как бы захлебываясь от счастья. И все время бежит по сцене, бежит на месте, преодолевая вздымающийся волнами шелк ненужного парашюта... Мы отчетливо видим, как бьет ему в лицо океанский ветер, как он, пересиливая природу, рок, безумие мечты, пытается выжить: доказать нам и себе - себе, себе, себе! - что все не зря, не впустую, не собаке под хвост... и слезы заливают его счастливое лицо... А долгожданная Роза Ветров проносится мимо и устремляется к чужим берегам, и кого-то другого будет сводить с ума....
Гриша создал лаконичный и блестящий образ загубленного поколения. Сам же он родился чуть позже и потому успел состояться - к нему Роза Ветров была благосклонна: его таланту суждено было полностью реализовать себя на коротком перегоне между Гласностью и Смертью.
Гриша включил «Шар» в спектакль «Чтение новой пьесы». Я знала хронометраж спектакля и часто - десятки раз - приезжала в театр точно ко времени «Шара». Зал был набит битком, сидели в проходах на приставных. Я поднималась в ложу осветителей и оттуда смотрела на сцену. Я знала текст наизусть и знала, что все равно не удержусь от слез. Собственно говоря, за этим я туда и приезжала...
Странная судьба выпала этому «Шару» - он оказался единственным фрагментом из всех спектаклей, который не был снят на пленку. Блестящий исполнитель главной роли - артист Саша Резалин - давно работает в театре «Луны». На свете нет Гриши. А на днях я услышала по радио, что театр «Летучая мышь» играет последние спектакли и прекращает свое существование...
Много лет назад, еще до падения советского режима, мы болтали с Гришей о чем-то необязательном и я сказала вскользь:
Если когда-нибудь нам даруют свободу, первым делом я поеду, знаешь куда?
- Куда?
- В Кортина Д'Ампеццо!
Гриша вскинул голову:
- Почему?
Я пожала плечами:
- Понятия не имею! Втемяшилось в голову с детства: Кортина Д'Ампеццо! Что-то волнующее, нереальное, несбыточное...
- Как странно, - сказал Гриша задумчиво, - меня тоже всю жизнь манило это название! Именно оно - ничто другое...
Не веря себе, мы в шутку договорились, что если вдруг... то первым делом... именно туда... обязательно вместе... Несбыточное стало возможным. Гриша поехал на гастроли в Италию, узнал, что Кортина Д'Ампеццо где-то неподалеку. В свободный день взял машину и поехал туда. Он любил, когда воплощались фантазии. Вернувшись в Москву, сказал разочарованно: «Знаешь, ничего особенного. Просто дыра»...
А я там так и не побывала, а теперь, наверно, уже и не поеду. Без Гриши не хочется...


Наталья Виолина
(Из книги "На полпути")
Гриша Гурвич

С ним было очень легко. Всем. Умел расположить. Каждый чувствовал себя с ним свободным и талантливым. Он сам был талантливым и свободным. Он был замечательным собеседником. Уже став известным режиссером, он не только не утратил этих качеств, а, наоборот, они еще больше в нем раскрылись. Недаром он оказался на телевидении, прекрасно работал в «Старой квартире», во «Времечко» и, без всякого сомнения, если бы он захотел, его ждала блестящая карьера телевизионного ведущего с собственной программой. Во всем этом главную роль, как мне кажется, сыграли его папа и мама и последующее прекрасное образование. И все же, как мне кажется, родители дали больше всего. Мое первое впечатление от, мягко выражаясь, упитанного молодого человека на выпускном курсе ГИТИСа, которым руководила М. О. Кнебель, было не в его пользу.
Я привык – студент, будущий режиссер – это «волчара», худой, изможденный с диковатым блеском глаз, поджатый и поджарый – готовый к прыжку, одним словом. И вдруг толстый, добродушный, как показалось, избалованный «барчукообразный» молодой человек. Что это значит? Но очень быстро стало понятно – молодой человек очень нервный. Вот те раз. И тут же – огромная эрудиция. Бесконечный юмор. Грустный. Ну, это как положено – фамилия-то Гурвич, но главное – интеллигентность и редкая по нынешним временам воспитанность. Почти аристократизм. Это очень подкупало. А когда Гриша показал самостоятельную работу – отрывок из пьесы Эдуардо де Филиппо «Искусство комедии», очень продуманную, психологически выстроенную тонко и оригинально, стало понятно – Гриша – режиссер. Для Марии Осиповны этот вопрос был решен значительно раньше, но я-то пришел, когда курс был на выпуске, тем более мне было очень дорого услышать однажды его короткое выступление по телевидении в трудный для меня период жизни: где он назвал меня своим учителем и сказал несколько удивительных по проникновенности слов в мой адрес. В этом для меня был весь Гриша.
Отрывок Гриши, как я написал, был из пьесы «Искусство комедии». Сегодня можно только поражаться цельности и гармоничности его натуры и жизненного пути. Это бывает очень редко. Студент выбирает отрывок. Конечно, этот выбор чаще всего не бывает случаен. Но, чтобы потом жизнь оказалась столь неразрывно связана с первыми поисками, такое выпадает на долю не очень часто.
Оказалось, что Гриша очень последовательно и настойчиво и, главное, совершенно не случайно шел именно своим путем. Шел. Уходил в сторону. Возвращался назад, но шел, шел, бился. Пробивался, пробирался к своему театру и пробился, и пробрался! Господи! Какое счастье! У Гриши Гурвича – свой театр! И когда! В какие времена?! Да, не бывает, вообще-то говоря, времен, когда режиссеру, да еще молодому и малоизвестному подкладывают пуховые подушки под «локоток», не бывает такого … Я-то, как раз очень хорошо помню моменты в его жизни «глухие» и даже, на первый взгляд,. бесперспективные. Именно в те годы я как-то встретил его на улице возле ГИТИСа и он пошел провожать меня до метро, и я понял, Гриша жаждет работы, деятельности, темперамент и идеи выпрыгивали из него, и было понятно – никому это не надо.
И я предложил ему возглавить так называемый штаб по празднованию 60- летия Центрального Академического Театра Российской Армии, где я тогда служил главным режиссером. Гриша не только с радостью согласился, он тут же стал фантазировать. Это был каскад каких-то очень нестандартных и остроумных идей, которым не суждено было воплотиться в жизнь – худсовет Театра Армии большинством голосов не утвердил Гришу Гурвича ни в каком качестве: ни как автора сценария, ни как постановщика праздничного вечера. Конечно, дело было не в большинстве голосов. Глаза начальника театра, услышавшего и увидевшего Гришу, а ведь я наивно пригласил его на встречу с административным руководством театра, так вот глаза военного начальника были очень выразительны, а скорее невыразительны и тусклы и становились еще тусклее по мере того, как Гриша, увлекаясь и увлекаясь, излагал свою концепцию проведения юбилея театра. Ну, да Бог с ними, с начальниками! Гриша, в конце концов, победил всех начальников, и все тусклые глаза остались далеко позади. Гриша создал свой театр! В этот театр ходили зрители, этот театр полюбившие! Гриша пришел во многие дома и во многие квартиры и его ждали, и его любили. Толстый, добрый, мудрый, очень интеллигентный талантливый Гриша Гурвич мог сделать для всех нас еще очень – очень много. Все только еще начиналось. Он на глазах превращался в звезду, но не холодную, высокомерную и далекую, а в звезду теплую и близкую для многих. И он ушел. И мы никогда не узнаем, каким бы он был стариком, дедушкой, конечно очень и очень жаль. И это неверно, что все главное, что он мог, он уже сделал и поэтому его забрал Бог. Но сделал он тем не менее в самом деле очень много. И главное, что он сделал – он был Гришей Гурвичем.


Леонид Хейфец
(Из книги "На полпути")
* * *

Мы с Гришей знакомы со студенческой скамьи. Он всегда выделялся своим шикарным видом в Гитисовской толпе, где было принято ходить грязными и рванными –чем страшнее, тем талантливее. Я даже прибегала его понюхать – он всегда пах роскошными духами. И нам потом внушал, что актеры должны быть состоятельными, актрисы красивыми и хорошо одетыми. Все делал, чтобы мы не чувствовали себя ущербными.
Я уехала в Тбилиси, а когда спустя несколько лет вернулась в Москву, то поняла, что не хочу ни в один драматический театр. Встретила как-то сокурсника и он привел меня в «Летучую мышь» Я влюбилась в первый, же спектакль и стала просится к Грише. Он назначил мне показ, я читала «Графа Нулина», а он вдруг попросил меня заикаться, чтобы посмотреть не боюсь ли я быть смешной. И сломался только тогда, когда я при моемом росте сделала колесо.
Через месяц меня взял меня с условием – чтобы я поправилась. Каждую актрису он считал неотразимой красавицей . Ни одну не уволил. Мог иногда на репетиции сказать что-нибудь колкое ( мне, например, про мой возраст). Но романами нас не терроризировал, наоборот – оберегал как детей. Чуть что – «Девочки,- говорит, - ко мне.» У нас всегда была традиция – перед премьерой собираемся вместе, беремся за руки и разбиваем. А перед премьерой « Вам позволено переиграть» он сказал нам: «Ребята, спасибо, что собрали этот спектакль. Это спектакль моей жизни, теперь и умереть можно»..


Елена Чарквиани
Актриса театра «Летучая мышь»

(Из книги "На полпути")
Любовь не имеет прошедшего времени

Гри-ша... В звучании его имени есть что-то домашнее, детское: “гри” – нежное позвякивание белых фарфоровых слоников на старинном бабушкином пианино, “ша” – шум моря на пляже, то ли бакинском, то ли одесском... Десять счастливых лет мы играли с ним в чудесную детскую игру – в артистов, режиссеров, дирижеров. Играли в театр.
Всем нам, кто работал с ним, он дал счастье заниматься именно тем, что мы больше всего любим и лучше всего умеем.
Репетируя с ним, мы вдруг выяснили, что театр не только тяжелый труд, бесконечные скандалы и бессонные ночи. “Театр – это легко. Театр – это приятно. Театр – это удовольствие” - повторял он. И не только повторял, но и создавал в работе ту особую атмосферу беззаботности и баловства, которая и вправду бывает только в детстве. Вот так, ребячась и валяя дурака, мы за десять лет, незаметно для себя, сделали семь спектаклей и три телефильма. В этом и заключалось его отношение к жизни, которое он подарил нам. Дар этот бесценен, и мы счастливы, что можем сегодня повторить за ним: “Жизнь – это легко. Работа – это приятно. Театр – это удовольствие”.
А еще он доказал, что театр в России может быть не только угрюмым и скучным, но и веселым, увлекательным, захватывающим; и не только полупустым и прогорающим, но и до отказа набитым зрителями и поэтому успешным.
Не обласканный властями и не отягощенный наградами и званиями, которые, как вериги, давят к земле, он был для всех просто Гриша Гурвич – самый остроумный и обаятельный человек в Москве. Из всех возможных наград он получил лучшую: любовь публики и непрерывные, на протяжении десяти лет, аншлаги на его спектаклях и капустниках – аншлаги, которые он продолжает собирать и после своего ухода.
Наверное, когда-нибудь потом ему воздадут должное критики. Напишут, что он обогатил театр и кино новой стилистикой, возродил в России жанры кабаре и мюзикла... Отметят, что он изменил облик телевидения...Расскажут, что он был лидером поколения, выразителем мыслей и чувств... Назовут его “видным деятелем отечественной культуры конца ХХ века”...
Все это будет. Но для нас он останется просто Гришей, который, однажды изменив нашу судьбу, навсегда привил нам вкус к жизни.
Любовь не имеет прошедшего времени. Для нас ничего не кончилось. Остались его идеи, замыслы, сценарии. Каждый день мы видим его лицо на телеэкранах, слышим его голос, читающий эпиграфы, на наших спектаклях. Кажется, вот сейчас он вылетит из кулисы на сцену, сияющий и абсолютно счастливый, и подхватив нас за руки, пойдет - нет, побежит кланяться.
Любовь не имеет прошедшего времени. Мы любим его - нашего Гришу, чья жизнь, кажется, была предначертана мелодикой его имени. Он никуда не исчез, а просто растворился в пляжной волне, оставив нам ее мерное и тягучее шуршание, и еще чуть слышное позвякивание белых фарфоровых слоников, к которому мы с тайной надеждой будем прислушиваться всю жизнь.


Роман Берченко и Алиса Курганова
(Из книги "На полпути")
* * *

Мы с Гришей познакомились, когда вместе работали сценаристами программы «Под знаком Зодиака». Потом вместе как журналисты поехали в круиз и оказались в одной каюте. Когда стало выходить «Времечко» я позвал Гришу обозревателем по культуре. От начальства мне попадало – им ведь все благообразного, красивого ведущего подавай. А я им отвечал: «Вы лучше послушайте, что он говорит « А Гриша, когда начинал говорить становился необыкновенным красавцем. Не помню, какая американская актриса на вопрос о том, какая у мужчины самая эротичная часть отвечала : «Мозги». Разделяю ее точку зрения. Гриша был блестящим собеседником – остроумным, находчивым, эрудированным. И, конечно, был очень талантлив. Надо было придумать поздравительную песенку, стишок для капустника в честь трехлетия НТВ. Пришел к нему в театр, в Гнездниковский переулок. Помню, как он, сидя в пустом зале взял ручку и с лета написал замечательную песенку, Мы ее потом с Юлианой Шаховой спели на вечеринке дурными голосами, но произвели неслыханный фурор. Конечно, только благодаря таланту автора.
С Гришей всегда получались замечательные застолья. Он умел с аппетитом и есть, и говорить, и выпивать. Наверное , эта способность досталось ему в наследство от Бакинских корней. Только вот дни рождения мы отмечали всегда порознь. Хотя родились в один день 24 октября. Но Гриша на десять лет позже. Мы с ним Скорпионы – оба язвительные, реактивные, всегда обменивались колкостями, шутками, приколами. Но никогда не ругались. Делить - то нам было нечего. Общими у нас были только друзья.


Лев Новоженнов.
Ведущий программы «Сегоднячко».
Сказки Григория Гурвича

Немногим более двух лет назад (точную дату не помню, ибо для меня, из-за отсутствия смены сезонов года, время движется бесконтрольно) канал российского телевидения РТР транслировал вечер по случаю 40-летия Григория Гурвича. Было шумно и весело, неожиданно и талантливо, как вообще все, что связано с личностью этого человека. Юбиляра от души и притом остроумно приветствовали коллеги из Москвы и Баку (в этом южном приморском и некогда интернациональном городе Гриша Гурвич родился и вырос, что нашло отражение в его характере и творчестве).



На сцене актеры показывали лучшие фрагменты из спектаклей театра "Летучая мышь", а в зале на это искрометное зрелище живо откликались театральные и телевизионные люди, уже само присутствие которых красноречиво свидетельствовало и об их неравнодушном отношении к виновнику торжества, и о его месте в иерархии шоу-бизнеса...
Когда пришло известие о том, что Григория Гурвича не стало, телеканал РТР в память о нем показал запись того юбилейного шоу. И снова все было шумно, элегантно, только вот веселья не было, и происходящее на телекэране было отмечено горечью утраты.
В первой декаде мая театр-кабаре "Летучая мышь" впервые будет на гастролях в Израиле. Наверное, Гриша Гурвич был бы рад этому - ведь здесь живет его мама, здесь у него множество друзей, десятки тысяч поклонников его дарования. Григорий Гурвич, так много сделавший для того, чтобы создать свой театр и принести ему славу, будет незримо присутствовать на спектаклях, в которые вложил столько труда, блеска, таланта. Когда Гурвич задумывал это представление, когда замысел облекался в плоть и кровь, он не предполагал, что спектакль станет итогом того, что было сделано им в искусстве. Театральный режиссер, учившийся в ГИТИСе у знаменитой Марии Осиповны Кнебель, ученицы самого Станиславского (Кнебель говорила, что у нее на курсе много способных ребят, но талантливый только один - Гриша), успевший к тому времени приобрести некоторый постановочный опыт на драматической сцене, Гриша тем не менее всему прочему предпочел жанр театра-кабаре. Что это было - погоня за легким успехом? Нет, ничего подобного - специалисты знают, каких трудов, фантазии, нервов стоит этот, казалось бы, легкий жанр, сколько пота и крови надо пролить, чтобы создать искрометное действо.
Театр-кабаре был для Гурвича не только эстетическим, но и гражданским выбором. То было время конца перестройки, когда на волне вседозволенности, которая почему-то именовалась свободой, российские театр, кинематограф, литературу мутным потоком захлестнула чернуха. А Гурвич считал (об этом сказал в одном из интервью его друг Виктор Шендерович), что именно тогда, когда все вокруг плохо, человеку нужно подарить сказку, надежду, воплотив их в хорошей музыке, пении, танце. Шендерович заметил, что многократно ходил на одни и те же спектакли "Летучей мыши", даже на отдельные номера, и получал заряд бодрости и радости - "как будто новую батарейку вставлял!"
Первая, знаменитая "Летучая мышь", связанная с прославленными капустниками Художественного театра, была создана Никитой Балиевым также не в лучшие для России предреволюционные годы и имела шумный успех, потому что помогала своей публике обрести душевную радость. На ее сцене в Большом Гнездниковском переулке, что в самом центре Москвы, корифеи театра позволяли себе и зрителям "оттянуться", как сказали бы теперь. Строгий мэтр Станиславский, вспомнив свои опереточные опыты в юности, лихо отплясывал канкан, неприступный с виду Немирович-Данченко со слезой во взоре пел бурлацкие песни, первый любовник (по нынешнему - секс-символ) МХАТа Качалов изображал циркового берейтора, а в роли дрессированной лошади возникал не менее знаменитый Москвин. Сначала это было кабаре для мхатовцев и остального театрального люда, позже - для всех желающих. А затем наступило время октябрьского переворота, и Балиев, прихватив свою труппу, укатил за границу - до лучших времен. Но эти времена все не приходили, и кто знает, наступили бы они когда-либо для "Летучей мыши", если бы не Григорий Гурвич. Именно он, азартно решив -будь что будет!- в 1989 году на свой страх и риск возродил театр - на том же месте, с тем же названием: "Летучая мышь". Он знал расхожую истину: кто не рискует, тот не пьет шампанское. На премьере первого спектакля шампанское пили - и на сцене, и в зале (кабаре же!), и тост был единый: за удачу "Летучей мыши". Тост оказался пророческим, удача не заставила себя ждать. Григорий Гурвич не только писал сценарии и стихи для представлений, не только блистал в них как удачливый режиссер, но еще - и это в традиции Балиева - появлялся на сцене в качестве конферансье, демонстрируя при этом не просто обаяние, но и прекрасный дар импровизации, для чего нужен особый талант. Талантом Бог Григория Гурвича не обделил, причем проявлялся он во многих областях творчества и жизни вообще, в умении находить спонсоров, которые не только обещали, как это нередко бывает, но и вкладывали средства в спектакли. Театр "Летучая мышь" - зрелище дорогое и в художественном, и в финансовом плане. Это труппа численностью более 80 человек, прекрасные костюмы, собственный оркестр - в "Летучей мыши" звучит живая музыка, что создает особую атмосферу праздничности.
Спектакль, который будет показан в Израиле, называется "Великие и неповторимые"(есть у него и еще одно название - "Великая иллюзия"). Этими эпитетами Гурвич определял лучшие мюзиклы XX века, фрагменты которых и вошли в музыкально-хореографический дивертисмент: "Фантом оперы", "Эвита", "Хелло, Долли!", Иисус Христос - суперзвезда", "Скрипач на крыше", "Кошки" и еще ряд других, создавших славу жанру. Гурвич хорошо знал классические постановки мюзиклов, шедшие в Нью-Йорке и Лондоне, многократно видел их, прежде чем позволил себе взяться за эту работу. Это не был "Бродвей для бедных", как злословили недоброжелатели театра. Нет, Гурвич и не вступал в заочное соревнование с родоначальниками жанра. Имея в театре талантливых, отлично выученных артистов, он продемонстрировал и возможности труппы, и свой взгляд на мюзикл как таковой, объединив единым сюжетом лучшие номера из популярнейших произведений этого жанра. В чем и преуспел.
Наверное, для полноты портрета Григория Гурвича-шоумена следовало бы вспомнить о его блестящей карьере на телевидении - он был сценаристом некогда весьма популярной на ТВ передачи "Под знаком Зодиака", работал во "Времячке", создавал новогодние телешоу. Особо надо было бы сказать о "Старой квартире". Но делать этого не стану, ибо многие наши читатели - активнейшие зрители российских телеканалов, и прекрасно все это знают и помнят. Об одном лишь упомяну: когда создатели "Старой квартиры" определяли кандидатуру ведущего, а их было несколько -Александр Ширвиндт, Леонид Якубович, Игорь Костолевский, выбор пал на Григория Гурвича. Решение было сколь неожиданным, столь и беспроигрышным. Именно благодаря Грише программа имела такой длительный успех. Без него передача, на мой взгляд, стала заурядной, бесцветной. И еще об одном считаю для себя возможным вспомнить. Я хорошо помню очаровательного малыша Гришу Гурвича, которого его мама Майя Львовна, одна из красивейших женщин Баку, приводила на Приморский бульвар, в "еврейскую" аллею, где обычно выгуливали детишек еврейские мамы. У его папы, Ефима Григорьевича, времени на прогулки не было, он всегда был занят - директор телеграфного агентства, член республиканского ЦК партии, депутат Верховного совета Азербайджана. Но при всей занятости он находил возможность следить за успехами сына, а когда тот уже учился в столице, гордился и его блистательными капустниками, на которые стремилась попасть вся театральная Москва, и приятельством с такими известными людьми, как Марк Захаров, Андрей Миронов, Григорий Горин. Бакинец Гриша Гурвич завоевал Москву по-д'артаньяновски легко, весело, с блеском. А тот факт, что его дипломный спектакль был закрыт худруком театра им. Маяковского Андреем Гончаровым, лишь прибавил молодому режиссеру популярности у свободомыслящих театралов. Со школьных лет Гриша Гурвич мечтал стать режиссером и жить в столице. И свою мечту осуществил.
Израильские гастроли труппа театра "Летучая мышь" посвящает светлой памяти Григория Гурвича.


Инна Гольдштейн
Он был всегда вопреки

Передо мной портрет Гриши Гурвича, сделанный к его сорокалетию Валерием Плотниковым. Гриша ушел в сорок два года. Оказалось, что это из моей личной жизни, личной абсолютно. Я с трудом говорю о Грише, как о человеке, которого нет с нами, потому что это был человек невероятной образованности, эрудиции фантастической. Он был умнее нас вместе взятых, это был человек - лорд, он родился в смокинге и бабочке. Гриша за свою короткую жизнь сделал столько что это могло бы хватить на десять – двенадцать полных жизни.
Этот человек приехал из Баку, будучи с совершенно восточным, южным темпераментом пошел учиться в ГИТИС и был последним учеником знаменитой М.О.Кнебель. Перед тем как уйти М.О.Кнебель оставила нам еще и этого замечательного режиссера. Он был виртуозный конферансье, изумительный режиссер. Гриша успел создать театр «Летучая мышь» и тем протянул мостик из девятнадцатого века, связал со МХАТом, с такой фигурой как Балиев. Гриша воспитал всех нас , те капустники, которые он писал были искрометные, совершенно фантастические произведения, там было столько ума и яркости.
К сожалению, мы понимаем это позже. Для многих из нас Гриша был таким продюсером, он стольким нас тогда показал. Мы же тогда не понимали, скольким из нас он дал гипотетические шансы показаться и поработать.
Это наша молодежная секция не просто осиротела, обезглавилась, потому что Гриша при всей своей внешности был таким легким, он потрясающе играл в теннис. Он был всегда «вопреки.» При своих данных он выходил на сцену и заставлял многих красавцев просто «отдыхать».
Когда Гриша заболел, а его одной из последних работ была «Вам позволено переиграть» по Фришу и поскольку он там изменил финал, нам казалось что и ему будет позволено переиграть.
Я надеялась что Грише, несмотря на все, будет позволено переиграть. И мы зацепились за эту мысль. Последнее что он услышал это что у него в театре в этот вечер был аншлаг.
Он сказал: « Я счастлив!». Через несколько часов у него остановилось сердце…….
Единственное что мы можем сделать и делаем: Гриша никуда не ушел от нас. Гришка живет в нашем доме, мы его любим, вспоминаем. Я ни сколько не сомневаюсь,что выйдет книжка, ведь он столько сделал столько написал и он так украсил бы двадцать первый век, всех нас.
Единственное что я еще могу сказать: просто не повезло, не повезло ему, не повезло всем нам.

Юлия Рутберг
Актриса театра им. «Е.Вахтангова».

(Из книги "На полпути")
Я искренне радовался его удачам

Не помню точно, где и когда я познакомился с Григорием Гурвичем. Думаю, что очень давно и произошло это в артистической среде. Он выделялся удивительным остроумием и какой-то неукротимой энергией, которая притягивала и завораживала. Поражали его дружелюбие и обходительная манера общения, деликатность и уважение к собеседнику, восхитительный юмор и бьющая ключом жизнерадостность, которая при большом скоплении народа заражала, и ты невольно становился участником какого-то очередного розыгрыша, игры, придуманной Гришей, как будто сразу, при нас.
Его искрометный юмор был как выстрел, запомнить было невозможно — была только оглушительная реакция, завершавшаяся бурей аплодисментов.
К сожалению, в последние годы мы общались мало. В этом мне не повезло в силу моей напряженной работы, да и у него, думаю, не было свободного времени для бытового общения.
Я имел удовольствие быть ему полезным поначалу, когда он заказал у меня для себя смокинг (кстати, он очень его украшал). Один раз Гриша попросил меня помочь с костюмами для его первого спектакля. Я знал о тяжелом финансовом положении в его театре и помог ему. Совершил почти благотворительную акцию. Если бы мог сделать больше — сделал, но он довольствовался тем, что есть, и был безмерно благодарен.
Позже он обращался за консультациями по костюмам для очередных своих спектаклей, но большой совместной работы у нас не получилось. Мне приходилось видеть последние его спектакли в театре «Летучая мышь» и я искренне радовался его удачам.


Вячеслав Зайцев
Мне всегда хотелось погладить его по голове

У меня сохранились две фотографии: на первой — я, Гриша, Люба и Ира Зайцева стоим все вместе, на второй мы с Ирой расписываемся в качестве свидетелей. Обе фотографии были сделаны в середине 80-х годов на свадьбе Гриши и Любы.
Я был студентом третьего или четвертого курса режиссерского факультета ГИТИСа, учился у Гончарова и все у меня было хорошо, когда в институте состоялся один из самых прекрасных студенческих праздников «Знакомьтесь, первый курс». Это всегда проходило интересно. В ГИТИСе огромное количество факультетов и на каждом — свой первый курс. Как правило, их представления были отчасти беспомощными, отчасти — чисто студенческими. И вдруг выходит молодой толстячок и выводит «кнебелей» — курс Марии Осиповны Кнебель. Обычно, на таких вечерах в зале царит шум, выступающие и зрители говорят одновременно. Но этот человек как-то устанавливает контакт с залом, железно держит его и я понимаю, что он хорошо разбирается в «капусте».
Много позже, я задумался, что же в нем так восхищало. Мне казалось, что я физически чувствую, как у него под черепной коробкой шевелятся мозги. И мне всегда хотелось погладить его по голове и ощутить, как они там крутятся. Бесспорно, он был очень умным человеком, с которым всегда было интересно, не просто остроумным, мало ли остроумных, Я восхищался его мозгами. Временами мне казалось, что он знает все. Наверное, это было не так, а может и так.
В первую секунду, как только я его увидел, я понял, что этот парень вырос из КВНа, который дал очень мощный пласт нашей культуре. Явно этот первокурсник был профессионалом. Не помню, про что был тот капустник, кажется, Гришина команда даже получила какой-то приз.
Сам не понимаю почему, но после вечера я подошел к нему, представился, мы познакомились, я взял за руку и мы поехали к Юре Соколову, ныне заслуженному артисту театра Маяковского, продолжать праздник. Спустя много лет, Гриша говорил, что ему было жутко приятно, что такой, не самый последний старшекурсник, подошел к нему. Мы сидели у Юры, пели песни. Меня тогда поразило, что первокурсник Гриша не смотрел нам в рот, а равноправно участвовал в беседе. Думаю, что это был мой хороший поступок по отношению к Грише.
Был еще и второй. Перед Новым годом я отвел его в Дом актера к Люсе Черновской. Роль этой женщины в наших судьбах очень важна. Сколько людей перезнакомились, благодаря ей. Я представил ей первокурсника и сказал: «Люся, ты всегда мучаешься с Новыми годами, паникуешь, кто будет делать капустник. Вот, возьми этого человека». Гриша как-то так сразу взялся за дело и стал делать свои замечательные вечера в Доме актера. Потом у меня был и третий хороший поступок. Все, кто учились у Гончарова, в том числе и я, имели отношение к театру Маяковского. В то время там ставили какой-то мюзикл. Как обычно, у Андрея Александровича менялось по десять композиторов, художников, поэтов. Я уже хорошо тогда знал Гришу и, понимал, что он может многое, и стихи написать для него не проблема. Я отвел его в театр, и он начал писать тексты для музыкальных номеров. У Андрея Александровича постоянно все менялось: сегодня требовалось одно, завтра — другое. Гриша с необыкновенной легкостью переписывал свои тексты.
Поначалу мне казалось, что он может писать только легкие искрометные стихи. Но иногда среди общего застолья он вдруг мог прочитать Любе такие стихи, что все плакали. Каждый переводил на себя и свою любовь. В институте у него была фантастическая работа по Зощенко. Он сам написал для нее зонги и сам играл, причем с огромным упоением. Жалко, что ее показали только один раз и в маленькой аудитории. Я уговариваю его педагогов восстановить этот спектакль.
В памяти возникает и то, как мы играли в футбол. Я не думал, что Гриша может двигаться, но он отчаянно это делал.
Потом появилась Люба и я удостоился чести быть свидетелем Гриши на их свадьбе. По такому случаю я даже надел галстук, хотя не ношу их никогда.
Мне очень нравились наши застолья. Часто студенческие застолья— это просто попойки, но с Гриней всегда был какой-то замечательный треп, какие-то поразительные игры ума. Конечно, он был в числе первых. Я часто дразнил его, называл Артом Бухвальдом — был такой знаменитый американский фельетонист.
Еще одно воспоминание: Гриша про капустники знал все, он совершенствовался в этом деле, через его капустники прошло полтеатральной Москвы. Многие стали теперь настоящими звездами. Но я почему -то больше всего ждал интеллектуальные игры, какие мог проводить только Гриша. Например, кто последний назовет персонажа из «Трех мушкетеров», или из «Двенадцати стульев», или из «Золотого теленка» — тот выиграет. Но он ведь действительно знал всех персонажей.
Потом мы позаканчивали институт. Помню странный замечательный дебют Гришиного дипломного спектакля в филиале театра Маяковского. Тогда он одним из первых пригласил балетмейстером Аллу Сигалову. Вокруг него как-то всегда были хорошие, умные, талантливые люди. Жизнь разметала нас. Хотя мы и жили в одном городе, но виделись только на премьерах, его и моих. И всегда встречались как старые друзья. Когда мне сказали о его болезни, я даже не поверил. Он никогда ни на что не жаловался. Мне казалось, что Люба так опекает Гришу, что он не может заболеть, она не позволит. Был такой случай: в Доме актера что-то репетировали. Гриня за что-то цепляется и падает.
Любаня, уже не маленькая девочка, вскакивает, пулей перелетает к нему по воздуху и поднимает его. Он сумел найти никем незанятую нишу. Мне нравилось, что он не растворился в других театрах, как большинство из нас. В создании театра он не был ни на кого похож. В его спектаклях, которые блистательно принимала публика, даже режиссерские ошибки были продолжением его достоинств. По ходу спектакля он умудрялся читать зрителям лекцию о мюзикле. Театр — такое эфемерное искусство. Оно умирает на следующий день после спектакля, но свое влияние все-таки оказывает. То, что знал и умел Гриша, было основано не только на таланте, но еще и на хорошем образовании, которое он получил у себя в Баку, и на том, что ему дали его красивые и умные родители.
Я очень хочу, чтобы искусство Гриши не умерло вместе с ним, хотя плохо представляю, как это может быть. Его уход трагичен еще и потому, что он был только в начале пути. От попурри он шел к чему-то новому. Может быть, он изобрел бы какой-то свой музыкальный жанр или восстановил бы русский водевиль, или написал бы что-то сам. В своем последнем спектакле Гриша собрал в одну компанию больших и красивых ребят, которые могут делать, что угодно. Он нашел бы что-нибудь свое оригинальное и «Летучая мышь» полетела бы высоко.

Евгений Каменькович
На слово Гурвич рифмы нет

Мы не видели Гришу Гурвича мертвым; может быть, поэтому мысль о его смерти так и не закрепилась в сознании — скорее, затянувшееся отсутствие; не прийти, не обняться, не услышать голос...
Он намеревался жить; он преодолевал болезнь мужественно и прекрасно, не позволяя нашему сочувствию выходить за пределы своего вкуса. Он шутил над собой — и был поразительно серьезен перед собственным призванием. Это одно и утешает немного, — если что-то может утешить в таких случаях: Гурвич, наверно, был счастливым человеком.
Он сумел стать самим собой.
...Юношей Гриша пришел за кулисы «Современника» — во время гастролей этого театра в Баку — и уже через год писал зонги к спектаклю «Маугли» на Табаковском курсе.
Тогда, в 1977-м, мы и познакомились.
Зонги эти я помню до сих пор — и не только по ностальгическому свойству памяти: уже юношеские тексты Гурвича выдавали в нем человека ярко одаренного в литературном отношении. Я в те годы тоже начинал марать бумагу, и мой восторг перед Гришиными виршами подкрашивался профессиональной завистью. ...Будь ты мал иль стар, Будь ты сер иль сед, Но закон всех стай - Будь во всем, как все!..
Он сразу стал своим. Не привязаться к нему было невозможно: в этом одышливом, смешноватом человеке была удивительная, трогательная тонкость. Его талант был ярок, его образованность выглядела вызывающе; его человеческая добротность была несомненна, а самоирония вызывала восторг.
Как-то раз необходимо было срочно и фиктивно женить одну студентку нашего курса, чтобы прописать ее в Москве. Студентка была хороша собой, и на этот аморальный подвиг разом вызвалось несколько человек (некоторые из вызвавшихся, я полагаю, надеялись, что фиктивным брак будет не слишком долгим). В числе предложивших свои услуги был Гриша, но от Гриши девушка отказалась — может быть, с излишней категоричностью. И тогда он сказал:
— Ну вот, я лег на амбразуру, а пулемет не работает...
Мы симпатизировали друг другу, но подружились много позже, уже в конце восьмидесятых. Гриша к тому времени закончил ГИТИС (у Марии Осиповны Кнебель, если кто понимает), его «Летучая мышь» гремела по Москве... Но мало ли что гремело в те годы — дело не в успехе, а в том, что было зашито в подкладке этого успеха.
А в подкладке, помимо каторжного труда, была зашита заветная мысль Гриши Гурвича: о том, что в самые тяжелые времена нужно не ныть, а -работать, нужно поддерживать человека и его веру в себя. Он любил напоминать, что самые лучшие, самые солнечные заокеанские мюзиклы были сделаны во времена Великой Депрессии...
Великую Депрессию своей Родины Григорий Гурвич встретил самым радостным образом. Пока в кино и на большинстве подмостков расцветала перестроечная «чернуха», в забитом зальчике Учебного театра в Гнездниковском переулке, в полной духоте, публика надышивалась впрок кислородным репертуаром «Летучей мыши».
В духоту этого зала честно вносил свою лепту и я, посмотрев за эти годы «Шоу-бизнес», наверное, раз десять. Свидетельствую: это было счастье. Счастьем было и видеть самого Гурвича — в неизменном смокинге выходящего на финал. При своей не самой классической внешности он был удивительно свободен и артистичен. Его тексты были по-прежнему безукоризненны литературно и трогательны по-человечески, вкус был тонок, а глаз был — алмаз: своих артистов Гурвич находил то среди заштампованной оперетты, то в безнадежно провинциальном еврейском ансамбле, то в массовке детского театра — и они становились звездами «Летучей мыши». Инна, Наталья, Елена, Катя, Борис, Володя... — без Гурвича их судьба сложилась бы совсем по-другому. В октябре 1997-го Грише исполнилось сорок лет. Эту дату праздновать в России не принято, и сегодня кажется: Гурвич знал, что пятидесятилетия у него не будет; он будто спешил услышать хорошие слова о себе — при жизни. Но на самом деле, я думаю, Гриша просто обрадовался еще одной возможности устроить игру — и втянуть в нее как можно большее количество друзей и учеников.
Это был замечательный вечер — теплый, радостный и, как стало понятно гораздо позднее — прощальный. Актеры щедро дарили Грише музыкальные номера. Это был фейерверк блистательных актерских проб, многие из которых потом стали основой для последнего Гришиного спектакля — «Великая иллюзия». Вел юбилей артистичный Максимков, невероятно смешно импровизировал Гусман, пел Леша Кортнев... А я воспользовался тем, что незадолго до того Гурвич посвятил мне забавное стихотворное послание, начинавшееся со строчки «На слово «Шендерович» рифмы нет...»
Долг был платежом красен.
Решаюсь опубликовать свой «юбилейный» ответ не из-за его литературных достоинств; просто многое из того, что я думал о моем друге Грише Гурвиче и о временах, часть из которых мы прожили рядом — кажется, удалось сформулировать в этом стишке:

На слово «Шендерович» рифмы нет.
На слово «Гурвич» нет ее тем более.
Во всех концах родимой метрополии
Пегасы бьют копытом сорок лет.
Ну, нет ее! Да и к чему страдать?
Чтоб эпиграммой разразиться куцей?
В такую цель досадно попадать,
Поскольку невозможно промахнуться!
Так ярок он и характерен так,
Так вышучен от бабочки до нации,
Что всем остротам впредь цена — пятак
(В базарный день и до деноминации).
Давно зарифмовали «Гриш «и «мышь»,
Но восемь лет, как музыка в шкатулке –
То Сити, то Бродвей, а то Париж
Гнездятся в Гнездниковском переулке.
Как зрителям еще не надоест?
Но толпы их лицом об кассу бьются,
Штурмуя закуток на триста мест
Чтоб влезть туда — и тут же задохнуться.
Держал ли кто такой успех в мозгу,
Когда попал в конце семидесятых
Сомнительный филолог из Баку
В компанию прожженных и завзятых?
Когда круги с вокзала нарезал
И в «Табакерку» шастал тихомолком?
Когда стихи для «Маугли» писал,
А я под эту гадость прыгал волком?
Не думаю. Ищите дурака,
Чтоб верил в предначертанные взлеты.
Но в том, что вышел в люди к сорока,
Есть и следы от зверской той работы.
За это время рухнула стена,
Был стиль хип-хоп, границы изменились,
Ушли кумиры, кончилась страна,
Иных уж нет, а прочие допились.
Но все ж с казенных слезли мы харчей,
И до сих пор не скисла кровь в аорте.
Покуда нам не вставили свечей,
Мы будем задувать их прямо в торте!
Пусть годы в наше сладкое вино
По капельке подмешивают горечь...
Ну, вот и рифма к слову «Шендерович».
И к Гурвичу сгодится заодно.

С «горечью», которая рифмуется с Гурвичем, я угадал сильнее, чем мне бы хотелось.
Тель-Авив, каменное кладбище под чужим небом. Русский участок, кириллица на плитах... Я стою перед Гришиной могилой — впервые, спустя почти год после его смерти, и странное чувство овладевает мной. Настолько все это не имеет отношения к моему другу — нежному, сентиментальному, насквозь российскому Грише Гурвичу. Мне все еще кажется, что он просто уехал куда-то.

Виктор Шендерович:
Разнообразие талантов

Про Гришу рассказывать и трудно, и легко. Легко, потому что есть, что рассказать, а трудно, потому что много, даже мысли разбегаются. Он был очень объемным человеком. Те, кто его знал и видел воочию, решат, что это каламбур: чисто физически Гриша был не худенький, а наоборот, такой раблезианский типаж. Но дело, конечно, не в этом. Он был очень объемным человеком именно в силу своего дарования. От мамы, которую я знаю и с которой дружу, и от папы, о котором я был очень много наслышан, ему досталось все самое тонкое, самое толковое, самое интеллектуальное.
Мария Осиповна Кнебель, у которой он учился, говорила о курсе (знаю не понаслышке): «У меня много способных учеников, но талант один — Григорий Гурвич». В силу вот этих вот сочетаний — фактурой своей комедийной и разнообразием талантов он получился человеком очень ироничным и, в первую очередь, по отношению к самому себе. Однако, никому не приходило в голову подшучивать над Гришиной фактурой. Он сам это делал острее всех и умнее всех. Как Сирано шутил над своим носом, так Гриша успевал быстрее всех подшутить над своей фактурой и неординарной мимикой. Он говорил чуть-чуть невнятно и шутил над этим так остроумно, что все понимали, раз человек так ироничен по отношению к самому себе, то какова же может быть его ирония по отношению к другим? Никто не пытался с ним состязаться, к нему с юности относились очень уважительно. А сам он за этой иронией своей природной умудрялся скрывать очень ранимую, тонкую и лирическую душу. И, что удивительно, те, кто это понимали, умели это ценить.
Я оставляю в стороне его взаимоотношения с Любой, об этом можно было бы много сказать, но были женщины, очень красивые и очень популярные среди мужского населения, которые при всем многообразии мужиков предпочитали всегда Гришу, пусть менее красивого и элегантного, но более тонкого, яркого, неординарного, парадоксального человека, с которым ни в какую минуту общения не было скучно. Он всегда был замечателен. Я был старше Гриши на десять лет, но не только я, но и люди более старшего возраста общались с ним, как с равным, а многие даже смотрели на него снизу вверх. Именно в силу своей одаренности и парадоксальности мышления, Гриша был очень дружелюбным человеком. Дружить с ним было большим удовольствием. Люди сильные физически делятся на две категории: одни, показывая свою силищу, жмут твою руку так, что из нее сок прет, и при этом спрашивают как дела, а вторые, зная свою силу, осторожно держат твою руку в своей лапище и стараются не причинить тебе боль. Вот Гриша знал всегда свою силу и остроту своих точных, язвительных характеристик в любом диалоге. Второй раз вспоминаю Сирано ...
Гриша был очень осторожен в общении. Понимая, что стоит ему отпустить мозги, он может ранить человека своим язвительным замечанием, унизить или выставить на всеобщее посмешище. Он все время следил, как бы не причинить своим остроумием боль. Впрочем, стоило только в полемике задеть его самого, как тут же взлетала его спрятанная сила и моментально разила того, кому это предназначалось.
Он очень много любил угощать. Помню, как мы с ним писали сценарий для новогоднего фильма, который снимали на РТР. Мы пришли к нему домой, чтобы поработать ночью. Он тащил за собой какой-то пакет.
- Что это такое?
Он расцвел:
- Это я буду тебя угощать.
И стал вытаскивать из пакета разные вкусности: водку, копченого угря, овощи, что-то еще, промасленное и вкусно пахнущее.
- Я понимаю, что ты знаешь, мою любовь к выпивке и закуске, но мы же ничего с тобой не успеем.
- А мы понемножку. Мы все успеем — и выпить, и закусить, и поговорить о жизни, и написать, все что нужно. Одним из самых главных талантов Гриши был, конечно, талант литературный. Я даже думаю, что он превалировал над многим другим. Поэтому Гриша был обречен все время писать. Он мне как-то сказал: «Господи, я не могу больше писать свои пьесы». В его театре на афишах, в основном, стояла одна фамилия: Гр. Гурвич. Он писал все свои обозрения и шоу.
Что и говорить: капустник — это чисто актерская радость. Мало кто среди людей нормальных так умеет ценить хорошо написанную «капусту», как актеры. Представьте себе чей-нибудь юбилей, людей, выходящих на сцену с адресами, говорящих речи о профессиональном пути юбиляра — вот это в актерской среде не ценится. Актерский юбилей, актерский день рожденья, актерский праздник был всегда вывернут наизнанку, потому что в зале сидят тебе подобные и просто так от них не отделаться, они ждут игры ума, какого — то поворота событий, они ужасно хотят расхохотаться. Поскольку это люди, которые сами веселят народ, с одной стороны их развеселить очень трудно, а с другой — очень легко. Надо просто быть чуть неожиданней, чуть талантливей их всех, чуть остроумней и тогда реакция зала не замедлит последовать.
И вот Гриша в этой капустной стихией всегда был безукоризненен. Людей, которые умели это делать на таком же уровне, как он, в Москве и Питере было лишь несколько. Смею и себя причислить к этой категории, потому что капустники, в которых я принимал участие всегда принимались «на ура».
У нас с Гришей возникло в некотором смысле соперничество. Я старался прийти на праздничные мероприятия, извините за дурацкое слово, не пустой, а с капустничком. Гриша очень любил устраивать всякие праздники в театре, он абсолютно точно понимал, что это сплачивает труппу, что люди, которые существуют в театре и играют в нем — не просто группа актеров, собравшихся для заработка денег, а — театр. На праздниках театра у Гриши бывали самые замечательные люди и многие приходили со своим творческим приношением. Все капустники были остры и уместны.
Вспоминаю Юлия Гусмана с его импровизированным монологом, в котором он намекал на то, что когда-то у него был роман с Гришиной мамой и что, вполне возможно, Гриша — его сын. Особенно смешно прозвучала фраза: «Потом началась война и я пошел воевать ...». Это Гусман-то, из поколения 60-х. Часто выступал Гриша Горин, вечная ему память. Парадоксалист и остроумец Шура Ширвиндт тоже частенько приходил на такие праздники. Да что говорить, самые замечательные и остроумные люди актерской Москвы старались прийти на юбилей в Гришин театра со своим выступлением. А как выглядел капустник звезд российского телевидения: Константин Эрнст, Андрей Разбаш, Сергей Шустицкий, Юлия Рутберг, Сергей Маковецкий.
И я тоже всегда старался что-то придумать. Вот я сейчас перебираю листочки своих капустников, многое посвящено Грише. В соавторстве с Михаилом Борисовым мы написали номер. На сцену выходим втроем: я, Борисов и Маргарита Александровна Эскина, директор Дома актера, которая просто обожала Гришу и не скрывала это. На мотив песни «Помнишь, мама моя, как девчонку чужую» мы обращались к Эскиной.

Помнишь... мама моя! Как мальчишку чужого
Привели в тебе в дом, у тебя не спросив.
Тихо глянула ты на него ... на такого,
И заплакала вдруг, обо всех позабыв,
И про нас позабыв!
Ты его окружила теплом и заботой,
Для него свое сердце рвала на куски.
Целовала его за любую работу,
Ну а нам хоть друг друга целуй от тоски,
От зеленой тоски.

Мы становились рядом и танцевали канкан руками, взмахивая ими и хлопая в ладоши! Гриша стоял на сцене и хохотал.
Его замучивали капустникам так же, как мучают всех нас. Дело в том, что писание сценариев капустников считается чисто дружеской услугой, денег за это никто не платит. Времени же приходится тратить огромное количество и мозги надо очень серьезно напрягать — они аж высыхают. «Капустный» зритель — всегда свой брат-актер, а пройти с успехом среди своих труднее всего. Правда, и популярность растет после удачного капустника. Тебя обнимают, целуют, говорят, что ты гений и ненароком напоминают, что у него тоже близится юбилей и он очень рассчитывает на твою дружескую помощь, и дальше, как говорится, читайте сначала. Так же было и с Гришей. И вот он однажды набрался мужества и сказал: «Все, больше я капустников не пишу. Рифмовать поздравления категорически не хочу и не буду. И всякого, кто ко мне будет с этим приставать, буду посылать». Люди, знавшие Гришу, понимали, раз он сказал, значит так и будет. Я присутствовал при этом заявлении и у меня вырвалось непроизвольно: «Гриня, а следующий юбилей — мой». Все, кто находились рядом, покатились от хохота, потому что у Гриши стало такое лицо... Он понял, что его гневной филиппике грош цена, он просто обречен писать капустники. А в мой юбилей должен отписаться обязательно, слишком мы повязаны были взаимными «капустными» долгами. Гриша только буркнул: «Кто хочешь, чтобы пел?». Тогда мы только что вернулись из поездки в Германию, в которой очень подружились со Светланой Варгузовой и Юрием Веденеевым, премьерами театра оперетты. Я и сказал, что хочу, чтобы пели они.
- Ну, еще что-нибудь скажи, что ты сам можешь сделать, — продолжал Гриша.
- Ну, если хочешь, посреди капустника могу сделать шпагат.
- Хорошо.
Он «подхватился» и ушел, а через несколько дней позвонил мне и сказал:
- Капустник на вахте Дома актера.
- А ты сам будешь?
- Не могу, у меня 4 апреля спектакль.
Самое трудное — это найти музыкальный материал для подтекстовки. Гриша с его необыкновенной и стройной, не сумбурной системой знаний делал это мастерски.
Отвлекаясь, хочу рассказать о том, о чем многие помнят: игры, которые Гриша традиционно проводил на всех посиделках в ресторане Дома актера. Все их ждали, просили его, он отбрыкивался, не хотел:
- Сколько можно, я прошлый раз вел, и год назад, и два года назад.
- Давай снова.
Тут же учреждался какой-нибудь приз. Гриша выходил и мгновенно «забрасывал» тему. Например, назвать фильмы, в названии которых присутствует число «семь». Зал кричал, сыпались ответы, а Гриша точно их комментировал. «Семь невесть ефрейтора Збруева» — Гриша говорил, что в главной роли снимался Семен Морозов и называл имена семерых актрис, которые сыграли невест. На каждый фильм он как бы вынимал карточку из картотеки и сообщал, кто режиссер фильма, в каком году и на какой компании он снят и кто играл главные роли. Это пополняло наше высшее образование. Через какое-то время зал иссякал, тогда мы начинали его проверять. Кричали что-то вроде «Семь дырок от бублика» или «Семь патронов» он отзывался моментально: «Нет такого фильма». И зал понимал, что провести его невозможно. Это вызывало всеобщий восторг и уважение. Мы все много знаем в своем деле, но чтобы так ... У нас очень ревниво относятся к успехам других, но абсолютное превосходство умеют ценить.
Возвращаясь к теме, хочу сказать, что Гриша, поскольку должны были петь премьеры оперетты, со своей эрудицией тут же вытащил из запасников памяти трио из оперетты Дунаевского «Белой акации». Мое 50-летие приходилось на 3 апреля, а 4 апреля 1997 года в Доме актера при набитом зале состоялся юбилейный вечер. Было много всяких «капуст» и поздравлений и вот настал момент, когда на сцену вышли Варгузова и Веденеев и на мотив этого трио спели свое поздравление.

Ты помнишь, мы хотели
четвертого апреля,
Четвертого апреля,
озимые взопрели,
Озимые взопрели,
четвертого апреля,
Идет весна вдоль нашего двора.

Далее следовала Гришина ремарка: «С трагическим хохотом Львович садится на шпагат», — что я и сделал к полному восторгу зрительного зала. Потом Варгузова с Веденеевым подхватили меня подмышки, подняли и мы «лупили» такой канкан, что аплодисменты не смолкали минут пять. Я много видел успеха в своей жизни, но такого крика восторга в зале не припомню, а все потому, что в Гришином тексте все было сделано, выписано и срежиссировано очень точно.
А Гриша так и не пришел на мой юбилей. У него спектакль «100 лет кабаре» заканчивался в четверть двенадцатого. После спектакля он, обычно, проводил разбор с актерами. Потом я спросил Гришу, почему он не приехал, хотя бы на банкет. Он мне ответил:
— Ну, Боря, что ж на банкет. Вот если бы я на сцене был, тогда можно и на банкет, а так не захотел.
Вот так. Вечная ему память.


Борис Львович
Трели Гурвича

Сначала Гриша пригласил меня сделать хореографию для фрагмента из мюзикла «Вестсайдская история», потом — посмотреть отрывок из «Кордебалета». Он очень часто просил меня проконсультировать его по поводу того, как танцуют его актеры. Он так ими восторгался: «Они талантливые, поют, играют, танцуют, бьют стэп и не хуже, чем настоящие балетные». Это и на самом деле было так, потому что Гриша с ними работал, как с настоящими западными артистами в шоу-программе. Со своими артистами он был строг и в то же время очень внимателен к ним, любил то, что делали.
Обычно он звонил мне и говорил:
— Приезжай, посмотри спектакль,
Или:
— Приезжай, дай маленькую хореографию
Потом мы встретились в Международном культурном центре в Москве. Он позвал меня:
— Таранда, приходи. Там буду я.
Там были еще Виноградов, выпускавший журнал «Континент», и несколько серьезных людей, которые объединились для того, чтобы проводить свою театральную политику. Гриша предлагал создать равные условия для частных и государственных театров. Ведь театр Гурвича и театр Таранды в чем-то очень похожи, но тем не менее мы были поставлены в совершенно неравные условиях по сравнению с государственными театрами. К сожалению, кроме него этот вопрос сейчас никто поднимать не будет, потому что ни у кого из руководителей театров, в том числе и у меня, нет на это ни времени, ни сил. Только Гриша мог бы довести эту идею до конца. Конечно, и я, и другие режиссеры частных антреприз помогали бы ему, это была классная идея.
А вот другой Гришин потрясающий проект нам удалось осуществить. Он предложил собрать три мощных коллектива — мой балет, свой театр и Башкирский ансамбль народного танца и сделать большую шоупрограмму типа Реверданса, которую сделали в Англии, под хорошим названием «Русские вечера в Европе». Мы ему сказали: «Гриша, чтобы сделать такую программу нужны сумасшедшие деньги». Он решил эту проблему гениально просто: каждый коллектив делает свой блок, а мы, режиссеры объединяем все это сквозным действием, либо общим началом, либо связками. Не надо большой драматургии, надо сделать театральное шоу с пением и танцами, фольклором и классикой. Это и в самом деле получилось здорово. Мы — два частных театра -»Летучая мышь» и Имперский русский балет вместе с Башкирским ансамблем народного танца под эгидой Международного культурного центра сделали грандиозное шоу и без больших финансовых затрат. И сделали его, благодаря Григорию Гурвичу. С программой «Русские вечера в Европе» мы ездили в Бельгию, Голландию, Люксембург. В маленьком Люксембурге наше шоу собрало десять тысяч зрителей.
Что касается человеческих качеств Гриши, то он был и смешной, и трогательный, и очень активный, даже пугающий своей активностью. Он мог позвонить в 12 ночи.
— Таранда, приходи ко мне.
— Гриша, я только пришел с работы.
— Приходи, нам надо поговорить.
Он говорил быстро, коротко и ясно. Я приходил, его жена накрывала стол. В первую очередь надо было поесть и как следует. Стол ломился: первое, второе, третье, десерт, торт, тарелка, а то и две с пирожными, домашние разносолы, конфеты. Все это запивалось киселем, компотом, чаем, чем угодно. Это был какой -то ужас еды, но все поедалось им и мной с громадным удовольствием. При этом Гриша говорил: «Надо худеть, но сначала мы поедим». В процессе еды мы говорили о творчестве. Его идеи были очень интересны, но он бросал их как бы мимоходом и только после застолья приступал к тому, ради чего позвал меня:
— Ну вот, теперь можно поговорить о серьезных делах.
Любопытный эпизод произошел у нас во время нашей поездки с программой «Русские вечера в Европе». Гриша знал мое увлечение казино и то, что я люблю играть, несколько раз говорил:
— Таранда, поехали играть в рулетку
— Ну Гриша, это такая штука...
— Завтра у нас спектакля нет, поедем.
И мы поехали в казино за сорок километров. С нами было еще два человека. В казино Гриша сначала только смотрел. Со стороны это выглядело забавно: крупный мужчина в костюме, в очках, очень серьезный, подходил к каждому столу, как бы прицениваясь к сценарию — где и как он будет играть. Время от времени он подходил ко мне:
— Выиграл?
— Пока нет.
— Ну-ну. Выиграешь определенную сумму — уходи, больше не играй.
Потом он начал играть сам и мы покинули казино только в четыре часа утра, хотя ехали только на час — посмотреть, чуть-чуть поиграть и уйти. По-моему, мы оба проиграли, но немного, так что расстройства никакого не было.
Естественно, мы страшно устали. В машине немного поговорили о своих впечатлениях от казино — не театр, но любопытно, и вдруг Гриша захрапел. Он посвистывал, похрюкивал, причмокивал. Мы испугались, решили, что ему плохо. И тут он открывает глаза и говорит:
— Ребята, я вас не разбудил?
Мы просто рухнули от хохота.
— Гриша, мы подумали, что у тебя плохо с сердцем.
— Да нет, все нормально. Это я так посапываю в сне.
Деликатный Гриша, знал свой недостаток. Мы поехали дальше. Гриша опять уснул и здесь началась истерика у всех. Мы надрывались от хохота под трели Гурвича. Кончилось это тем, что таксист нас высадил. В следующий раз, когда у нас был длинный переезд на автобусе, я старался с ним разговаривать, чтобы он не спал. В автобусе все уже заснули, в какой-то момент отключился и я. Гриша тут же захрапел. 50 человек разом открыли глаза. Сначала никто ничего не понял, а когда разобрались, то весь автобус затрясся от хохота. Тут Гриша просыпается и говорит:
— Всем с добрым утром. Ребята, если вы хотите спать, то спите, пока я разговариваю, потому что, когда я засну, вам уже спать не придется.
Мы много раз приходили к нему в театр. Замечательные вечера он устраивал 13 января на старый Новый год. У него бывали замечательные талантливые люди, любящие его театр и его самого. И мы частенько выступали с поздравлениями на этой маленькой сцене в Гнездниковском.
Как-то раз мы с Гришей даже танцевали вместе танец гаучо. Это было безумно смешно, но при таком упитанном теле и чарличаплинских ногах, он все проделывал с необыкновенной легкостью. А однажды он предложил мне спеть, и мы с ним спели со сцены 16 строк.
На юбилее Майи Плисецкой в конце представления шел номер из мюзикла «Кордебалет», в котором танцевало человек сто — балет Большого театра, мой— Имперский и команда Гурвича из «Летучей мыши». Он был необычайно горд и счастлив. Для него было неважно вечер Плисецкой или кого-нибудь еще, главным было то, что его ребята вышли на сцену Большого вместе с профессиональными балетными артистами. Он готов был репетировать с ними и час, два и три, сколько нужно. Гриша Гурвич делал то, что он хотел и так, как хотел. Если у него возникали проблемы, он звонил в мой театр и мы помогали ему, если мне было что-то необходимо — я звонил ему и мы решали проблему вместе. Гриша умел дружить. В театральной среде мало кто это умеет. Гурвич умел, поэтому его и любили.


Гедиминас Таранда
Безвременный период

Совершенно невозможно вспомнить или выяснить, когда мы с ним познакомились. Бессмысленное занятие. С ним мы были знакомы до рождения, как все люди, которые сошлись раз и навсегда, сошлись на почве абсолютно одинакового отношения к юмору, еде, женщинам, театру, вообще к жизни. Мы мыслили одинаково. Это производит дикое впечатление, потому что разговаривать не о чем: полфразы мои, полфразы — его, еще до начала вопроса уже следует ответ. Общение с ним было очень забавным и, что редко по сегодняшним времена, оно было в удовольствие. Даже если мы ссорились, то все равно — в удовольствие. Это было общение в форме игры, еды, гуляния, споров, разговоров, писания или придумывания чего-либо.
Удивительным было его общение с актерами. Я никогда не мог понять, как он это делает. При всей мягкотелости в этом большом существе был вполне мужской характер. Гриша был огромных знаний человек, удивительно добрый, мягкий, интеллигентный. Господи, какая-то жвачка получается.
Этот кусок жизни надо либо пережить, либо отложить на специальную полочку. Я читал многие воспоминания о ком-то. Все — бумажная жвачка. Представление о человеке они дают мало. Надо слышать его голос, смех, видеть, как он воспринимает и рассказывает анекдоты, как он ест, вечно в одной и то же рубашке, заляпанный всем, что он ел с детства. И каждый раз перед едой на него надевают именно эту рубашку, шестьсот раз стираную, но именно эту, и тогда он спокойно может есть все, что угодно, начиная с борща и кончая тортом. Все это капает на живот, но при этом не вызывает никакого раздражения.
У него была удивительно некостюмная фигура, каким-то образом ухитряющаяся на сцене преобразовываться и выглядеть так, будто смокинг сидит на нем, как лайковая перчатка на руке. Не могу вспомнить, носил ли Гришка когда-нибудь костюмы. По-моему, он вечно ходил в рубашке или в свитере.
Как любой талантливый человек, он не мог жить без востребованности. Если ее нет извне, ее начинают находить в самом себе. У меня есть тихое подозрение, что для Гриши театр был скорее формой самовыражения. Он был во многом беспомощен в жизни и не умел делать элементарных вещей. У него был свои мир, а все остальное осуществляла Люба: еду, питье, расписание, администрирование. Было несколько ситуаций, при которых он просил того, другого, третьего, меня ходить с ним по каким -то дэзам, жэкам, организациям. При этом он жутко смущался.
Как держался его театр — не понятно. Я недоумевал, каким образом в этом подвальчике, в который вообще-то приличный человек зайти не может, стояла бесконечная толпа народа и никогда не было лишних билетов. Ну что было такого особенного в этом маленьком полустудийном образовании? Какой-то дух там витал. Я думаю, что Гришкин, и собирались люди не на спектакль, они приходили к нему в гости, смотреть на то, что делал Гурвич. В сущности, было неважно хорошо это или не очень. Просто вокруг Гришки организовался клуб. У него не переставая звонил телефон, трубка раскаленная, вечно кто-то болтался в доме с нужными или ненужными вопросами. Поговорить было невозможно. Было какое-то телеграммное существование, бесконечно прерываемое кем-то и чем-то.
Я видел все его спектакли. Не могу сказать, что мне нравились все, но это категория очень личностная. Все остальное должно быть заменено предложением: «Я говорю: это не очень хорошо, я бы сделал так»,— но поскольку я не могу сказать как, то лучше я не буду говорить ничего. Оценка его спектаклей может быть от хорошей до очень хорошей. Я смотрел их не собственно из-за театра, с удовольствием и удивлением наблюдал не за театральным действом, а за организацией этого действа. Заставить всю труппу бить степ — об этом надо написать отдельную книгу и поставить отдельный памятник. Тут одного человека научить годами не могут, а он это делал легко свободно.
По-моему, в зале я был всего раза два: я невыносимый зритель и прекрасно это понимаю, я не могут долго сидеть на одном месте. Я вставал, оставлял жену, друзей и шел за кулисы, болтался там, сидел в его кабинете, курил, разговаривал. После того, как все заканчивалось, долго ждал. Он завершал свои дела, входили люди, что-то говорили, я сидел в углу. Потом мы ехали к нему домой. Была уже глубока ночь, разогревалась еда, мы трепались, он еще отходил от спектакля, раздавались телефонные звонки, он орал: «Отключи телефон, больше подходить не буду». Накрывался стол, я думаю, человек на 15, мы садились за него втроем, иногда вчетвером, если я был с женой. Это было чревоугодие, полуночное, растянутое, длинное, заканчивающееся засветло. Потом со стола убирали и раскладывали нарды, на которые никто не обращал внимания, но у него была традиция: мы садились якобы играть. На самом деле мы разговаривали, он начинал бегать по комнате, придумывать разные проекты, сочинять какие-то истории. Он мне рассказывал то, что он придумал, как это будет, какой будет следующий спектакль. Ему надо было иметь слушателя.
Вообще я — плохой слушатель. Если тема мне не интересна, я не могу это скрыть, у меня все на лице написано, но Гришка умел рассказывать. Для него я был хорошим слушателем. Гришка все делал вкусно: он вкусно ел, вкусно орал, вкусно рассказывал. Было смешно смотреть, как он ходит, двигается со своим подпрыгиванием и подергиванием. Это было очень симпатично. Он был мультяшный. Не кукольный, а именно мультяшный, персонаж из доброго мультика, кролик Роджер. Его надо было засадить в какую-нибудь сказку, английскую или голландскую.
В его характере смешение было сумасшедшее, просто взрывпакет ходячий. И как это все удерживалось? Еврейская кровь, помноженная на восточную традицию, которую перешибить было нельзя. Все рациональное отступало на второй план перед жизнью, опытом, общением. И тогда получается такой вид: иудейский азербайджанец, с довольно мощным характером, замечательный рассказчик, легко переходящий с русского на азербайджанский, остатки которого он еще помнил.
Все это кусок моей жизни, моего существования, и когда такое существование или такое общение пропадает, устанавливается безвременный период, вычеркнутый из жизни во-об-ще и никому не нужный. Мы замечательно жили, все шло правильно, хорошо и гладко. Все было невероятно весело и смешно.
Последний раз я видел его в больнице. Во время болезни виделись редко. Бывают минуты, когда при всем твоем благодушии, милый, добрый, старый друг начинает мешать, когда ты никого не хочешь видеть или не хочешь, чтобы тебя видели в этом состоянии. Мы созванивались. Я никогда его не спрашивал, но уверен, что Гришка играл в незнание до конца, как любой человек, который не может себе представить, что с ним может случиться что-то трагическое. Наверное, он подозревал, более того имел какую-то информацию — ведь все висит в воздухе, но, судя по его последним звонкам, он не хотел, чтобы его жалели.
Есть поразительно забавные люди, от старинного русского слова «забава». Они забавляют окружающих и самих себя. Вот он был человеком-забавой, с которым было легко, приятно, трудно, весело — по-всякому общаться. Отторгая собственное естественное желание быть в эпицентре событий, ты тянешься туда, где находится он, потому что тебе надо быть рядышком с ним.

В осиротевшем дому «Мыши»
В отблеске звездного луча
Грустно под опустевшей крышей,
Где больше нету скрипача


Леонид Якубович
Скрипач на крыше

Гришина мама, Майя Львовна, просила вспомнить о Грише что-нибудь веселое, соответствующее его остроумной, блестящей натуре. Задача не простая, и не потому, что повод для этих воспоминаний бесконечно печален, а потому что рассказать о Грише лучше самого Гриши невозможно. Его самоирония, которая приводила в восторг друзей и которая позволяла ему в самые трудные моменты жизни сохранять веру в себя и в то, что «все будет хорошо», эта самоирония рождала неповторимые рассказы «о времени и о себе», в которых Гриша иногда раскрывался с совершенно неожиданной стороны, тем более, что рассказать ему было что. И не только о себе. Его энциклопедически подробные истории о людях, с которыми свела его судьба, могли бы составить не одну книгу. Увы, на какое-то время мы лишились возможности познакомиться с Гришиными воспоминаниями. Во всяком случае, до тех пор, пока Человечество не научится «подключаться» к Единому Информационному Полю, окружающем нашу планету, в котором (я твердо в этом убежден) сохраняются Знания, Талант и Опыт самых лучших представителей Цивилизации. Но пока этого не произошло, люди, по выражению автора, которого я не знаю, живут до тех пор, пока их помнят.
Париж. Кафе «Ротонда». По случайному совпадению наша гостиница оказалась в нескольких метрах от этого легендарного места. Именно здесь в начале прошлого века любили собираться многие из тех, кто впоследствии составил славу этого самого Века. Об этом Гриша вспомнил в тот момент, когда мы, сидя за своим столом, обратили внимание на соседний столик, стоящий, как это ни странно, в тесном углу. Там собралась весьма живописная компания.
Три древние Дамы, чья ухоженность и царственная грация, вызывала слезы при воспоминании о наших российских бабушках, и пожилой, чуть менее, чем дамы, господин в безупречном костюме и бабочке. Дамы были украшены бесчисленным множеством блесточек, которые мы единогласно приняли за брильянты. Компания выпивала вино, поедала местные деликатесы и беседовала. Естественно, по-французски, на котором ни я, ни Гриша, ни наши жены — Люба и Вика не говорили. Однако фамилии, мелькавшие в этом разговоре, заставили нас трепетать. Модильяни, Дали, Пикассо, Бретон, Элюар — вот лишь некоторые из них. Вот тут Гриша и вспомнил о том, в каком месте мы находимся, и произнес блестящую речь о тех романтических временах, когда все эти люди собирались в этом кафе с целью, ни много ни мало, перевернуть мир. Он предположил, что сидящие за соседним столом дамы, модели, а, может быть, даже возлюбленные этих великих художников, и сегодня они собрались за своим ПОСТОЯННЫМ столиком (этим объясняется его неудобство) и вспоминают о былом. В пользу этой версии говорило и восхищенное выражение лица их почтенного слушателя.
В течение десяти минут Гриша, позабыв об ужине на столе, (знающие оценят эту жертву) фантазировал на тему дамских воспоминаний. Как всегда в таких случаях, никому не приходило в голову записать эту импровизацию. Уверен, из нее мог бы получиться отличный сценарий для кино. Завороженные рассказом, мы то и дело поглядывали на наших соседей, но они были целиком погружены в свои «воспоминания». Внимательный читатель, наверняка, обратил внимание на то, что слово «воспоминания» я поставил в кавычки. Вы сейчас поймете почему.
В самый разгар Гришиной фантазии, мы сперва с некоторым недоумением услышали в разговоре дам фамилию «Мольер», затем «Рабле», а еще через мгновенье во французской речи все чаще и чаще стало мелькать имя Лафонтена. Предположить, что наши соседки были возлюбленными Лафонтена, мы не могли, даже несмотря на Гришину фантазию. Надо отдать ему должное, первым засмеялся он сам, хотя лично мне было очень обидно, что придуманные им подробности парижской жизни начала прошлого века скорее всего не соответствовали действительности. Хотя, кто знает?
Москва. Полным ходом идут съемки новогоднего фильма «Звездная ночь в Камергерском». Группа питерских актеров, с которыми мы только что сняли один из эпизодов, умчалась на Ленинградский вокзал, чтобы не опоздать на «Стрелу», а меня Гриша попросил задержаться на один день, чтобы написать вместе с ним тексты для ведущих. В итоге, через пару часов на свет появились «фрагменты из Чеховских рассказов», которые и предваряли музыкальные номера. Дословно не помню, но что-то вроде ...
«Слышь, Матвеевна, — зашептала вдруг Одинцова, — говорят вашего Пашку к полицмейстеру забрали». «Эх, —махнула рукой Агафья, — подержат, подержат да отпустят». «Это как это, — не поняла Одинцова, —он же жулик, аферист». «То-то и оно, — вздохнула Агафья, — что полицмейстер, что жулик — один черт». (Из рассказа Чехова «Старухи», в котором автор затрагивает непонятную современному читателю тему объединения власти и криминала).
Или ...
«Ну какая же дура наша публика, что верит всем этим медиумам, чародеям и колдунам!, — перевернув последнюю страницу, Варя взглянула на сестру. — Ну как?»
«Какая ты смелая, Варя, —вздохнула Надежда. —Разве можно писать о публике «ДУРА»?(Из рассказа Чехова «Можно»),
Старательно стилизуя под Чехова, мы все же оставляли возможность зрителю догадаться о подлоге. Отсюда и названия некоторых рассказов. Например, рассказа о несостоявшемся депутате Думы. «Фрагмент» этого «рассказа» предварял капустную песенку о депутатах. Вот этот фрагмент ...
Мягкой щекой он прижался к теплому, пахнущему как всегда пирожками с вишней шлафроку матери. «А правду ли сказал Николя, — зашептал он доверчиво, — что папенька теперь депутатом будет?» Мать нехорошо усмехнулась: «Как проголосуют!»
(Из рассказа Чехова «Не выбрали»)
Каково же было наше удивление, когда ни в процессе съемок, ни в процессе «госприемки» фильма, никто из специалистов ни на секунду не усомнился в достоверности «чеховских» текстов. Я объясняю это тем непререкаемым авторитетом, коим пользовалась Гришина образованность. Так бы, наверное, мы и остались чеховскими «соавторами», но 2 января, на следующий день после премьеры, Грише позвонил знаменитый питерский чтогдекогдист Саша Друзь и попросил «уточнить источник». Нет, его смутил не чеховский стиль, а то обстоятельство, что I Государственная Дума России собралась через несколько лет после смерти Чехова, и, следовательно, он никак не мог написать рассказ о депутате. Это замечание привело Гришку в полный восторг, и мы, созвонившись, решили, что «чеховские рассказы», несмотря на этот исторический прокол, все равно стоит занести в наш авторский актив.
А однажды Гриша на несколько дней приехал в гости. Он несколько раз в год проделывал это путешествие из Москвы в Питер, чтобы элементарным образом отоспаться. На этот раз моей жене удалось затащить его к врачам, чтобы они установили причину болей в плече, которые давно не давали ему покоя. Врачи приказали немедленно лечь на обследование. Расстроенный Гришка уехал домой. А потом он уехал в Израиль, и мне до сих пор кажется, что он просто уехал в Израиль.


Андрей Максимков
Живым и только -до конца

...А еще Грише нравилось, как я его копирую — изображая, как поправляет он очки и еще чаще моргает, его походку — в цейтноте почти что чаплинскую...
...Я себя под Гурвичем чищу —
слава Богу, раз в год, а не чаще...
Ежегодный мартовский день рождения «Летучей мыши» — о, это было нечто уникальное, как и многое, что связано с Гришей... Какая же это была — при всей нелюбви к данному термину - тусовка особая, и какая атмосфера в кабаре на Гнездниковском, где выступить в такой вечер было не только для меня подарком и шансом предстать перед самыми приятными людьми Москвы - зал-то был даже не просто полон, а инкрустирован. Предвкушая праздник 96-го, я понял, что появиться на сцене просто со стихами уже не могу — надо было придумать нечто. И я подготовил почти с колес номер: некто, старик в шляпе и в бороде приходит наниматься— пробоваться в театр и прилежно показывает, как на первом туре в театральном, басню, прозу, этюд... («38 снайперов» во втором — после Ельцина — исполнении).
Кассету с записью нашего с Гришей спарринг— дуэта, переписанную у Наташи Трихлеб, храню как одну из самых дорогих и просматриваю — сегодня, конечно, уже иначе. Вот Гриша с таким естественным режиссерским раздражением говорит, как бы обрывая, «Спасибо, достаточно!» — это после каждого одностишия(!), как мы и договаривались... А вот — импровиз: когда мой персонаж заявил, что претендует на роль секс-символа, главреж отпарировал влет: «В нашем театре я - секс-символ! ..» — и был практически прав.
Что до символики, то уже тогда у нас расплодили изрядное количество культовых и знаковых фигур. Куда ни придешь — две-три знаковые, одна культовая, а то и сакральная, — уже здесь и успешно фигурируют, раз уж назначены. А Григорий Гурвич при всей своей отдельности и авторитете был «живым, живым и только». И все же - чем и кем он для меня остался, так сказать, воплощеньем чего?.. «Я умираю, но об этом — позже...»
И я вспоминаю, «амаркорд»... Круиз «Зодиака» и «Кинотавр», и фестиваль «Хрустальный Дельфин» — наш 93-й год, наши маленькие ночные серенады и шедевры общения, которые мы все же успели с ним нечаянно создать.
Лексика спецслужб — кладезь экспрессии и образности. Есть, например, у них такое выражение «инициативно выйти на контакт». Когда-то Гриша, создавая в Москве свое кабаре, нашел моего старшего брата художника и дрессировщика Леонида Пухова и приехал к нему знакомиться на предмет возможного участия его обезьян в шоу открытия... Когда-то, побывав на «Я стэпую по Москве», я пришел за кулисы с ворохом стихов, еще не попавших в переплет.
Прекрасно наказуемы наши инициативы.
Как-то на сочинском кинофестивале, нас с Гришей не оказалось в числе приглашенных на один раут, и мы решили закатить свой пир горой. И Гриша вдруг сказал: «Но я-то от этого дешевле не стану», — и это прозвучало вдруг как откровение, и все сразу поставило на свои места.
На очередном дне рождения «Летучей мыши», приуготовясь благосклонно принимать поздравления и капустники, Гриша мягко предупредил: «Только учтите, рифму «Гриши — мыши» я где-то уже слышал...». По ассоциации с этой высокобанальной и неизбежной судьбинной рифмой я понимаю, что в книге воспоминаний о Григории Гурвиче все коснутся одних и тех же граней этой блистательной личности — скажут о его талантах — не только режиссера, но и актера, шоумена, драматурга, поэта (что подтверждаю)... Был он потрясающий оратор-импровизатор ( не забыть, как его экспромт-спич на вечере «Спортсценический синдром» в Доме актера — о том, как и почему интеллигенты издревле тянутся к спортсменам-силовикам, - потряс всех, и особенно, боксеров). Но все же. все же, возвращаясь к заданному себе выше вопросу... Что есть его доминанта?., Для меня Григорий Гурвич остался воплощением Собственного Достоинства. Речь не о гордыне, но об отваге и умении быть собой и никем более. И это Дар - всегда находить свои слова и совершать свои поступки. Тот самый талант мгновенной реакции импровизатора помогал ему находить единственно верные слова . А неумение — в отличие от иных — быть импровизатором в области этики позволяло принимать решения, за которые не стыдно, создавая шедевры человеческого поведения.
В последние два года мы с Гришей полемизировали и пикировались пожалуй, больше чем нужно, порой на грани фола, ссоры. Происходило это и на традиционных днях рождения Михаила Дегтяря, и даже на записи «Старой квартиры» ( с последующим телефонным разбором полетов и поэтов и уточнением и по Далю, и по жизни значения глагола «подвизаться»). У нас бывали приступы дружбы и — периоды необщения «здравствуй-здравствуй». К сожалению, развела нас на время и житейская режиссура Любы. И все же, слава Богу, мы успели примириться, и обняться на том последнем юбилее театра в марте 99-го. Ту ночь я запомнил еще и потому, что чуть не погиб на обратном пути, на мгновение заснув за рулем — наверное, мать со своей нынешней высоты спасла меня.
А в ноябре уже совсем другое авто мчало нас с Борей Львовичем на концерт в Калугу. Остановили машину, купили коньяка, решили выпить за Гришино выздоровление. «За друзей хотелось бы чокаясь...» — сказал вдруг я — и Львович предложил запомнить этот экспромт. А из Калуги мы возвращались с Борей в разных машинах. Его доехала раньше. И когда я попал домой, то услышал на ответчике его голос: «У нас такая беда и обида...» Сколько ни цитировали эти стихи Пастернака, пусть прозвучит, как впервые, и о Грише, который смог и сумел «ни единой долькой не отступаться от лица, но быть живым, живым и только, живым и только — до конца».

Владимир Вишневский
Письмо в бесконечность

Здравствуй, душенька Гриша!
Я пишу «здравствуй», потому что уверен в существовании души, а душа должна быть весела и здорова. Я пишу «душенька» /см. выше), сожалею, что наше приятельство не успело перерасти в дружбу. Однако, уверен, что ты, как и я ощущал важнейшее — родство душ. Оно зиждилось на охоте и умении веселить людей, страсти к театру и книгам.
Главное, на страннейшем занятии — делании капустников. Это занятие вопреки распространенному мнению о легкости и вторичности сказанного жанра, требует в первую очередь наличия души. Речь, разумеется, идет о хорошем капустнике. Ты умел их делать.
Для меня, признаюсь, чуть ли не существеннее то, что ты умел их смотреть. Потеря таких зрителей как ты и твой прославленный тезка* бесконечно грустна. Всего-то двух. Но вы двое ценнее аншлага «Олимпийского». Жива и твоя «Старая квартира». Там, где ты блистательно справлялся один, теперь когорта мастеров-ведущих. В «Летучую мышь» не хожу, летает и слава Богу. У маленького театра маленькая инерция. Боюсь, что без тебя рукокрылой летать недолго.
Продолжаю ездить на «Веселую козу». И здесь тебя не хватает. И в зале, и на обсуждении в жюри, и за гуляющим столом.
Ах, Гриша, внимательный и реактивный собеседник, не лезущий за словом в карман. Что ему там делать — слову? Место его в сердце и в голове. И фигушек у нас в карманах не водится.
Ради невнятной свободы говорили мы горячие и веселые слова. Пришла вроде бы свобода.
Твоя нынешняя свобода настоящая и бесконечная.
Зачем мы дышим и дышали, читаем и читали, пишем и писали, играли и играем, если не верить в это?


Твой Вадим Жук.
* Григорий Горин
Король

                                                                                                                                             Беня говорит мало,
но Беня говорит смачно!
Хочется, чтобы он
сказал еще что-нибудь.
Исаак Бабель.
Гурвич! Григорий Ефимович! Гриша!
Это и очень мало, и очень много. До глупости мало прожитых лет — 42! Мало спектаклей, телепередач, кинофильмов. Мало почета и внимания со стороны государства, министерства и руководства города, которые не замечали или не хотели замечать, что делает эта Личность!
Почетное звание откладывали, а Государственную премию получает не он, а его жена. Передачу «Старая квартира» знают, любят, смотрят и ждут не только в России и в бывших республиках. В Америке, Германии, Израиле, Канаде она собирает телеэкранов сотни тысяч людей разного возраста и профессий.
Но хватит о малом, буду о большом.
Да, я — толстый!, — часто говорит Гриша. Это говорится с юмором и всерьез, и даже с вызовом. Да, я люблю поесть, — гордо заявляет он, отсекая комплементарии по поводу своей внешности. Гурвич — очень полный, но всегда элегантный, всегда безукоризненно и со вкусом одетый. За версту от него пахнет дорогим и очень приятным парфюмом. Почему за версту? У Гриши гайморит. Ему все время кажется, что запаха нет, надо брызнуть еще чуть-чуть.
Гурвич большой не только внешне — при росте 177 см вес его колеблется от НО до 120 кг. Гурвич — очень большой внутренне. Это ясно всем, кто с ним соприкасается в жизни и в работе.
Один из лучших драматургов конца XX века Григорий Горин поздравляя Гришу с 40-летием признался, что будучи намного старше, он так и не выбрал до конца, как обращаться к Гурвичу — на «ты» или на «вы». Горин имел в виду огромную интеллектуальную, энергетическую и человеческую мощь Григория Гурвича. Он имел за плечами «всего» два диплома — филолога (бакинский университет) и режиссера (ГИТИС). Начитанность и глубина знаний в литературе, языке, истории, критике, драматургии, поэзии, изобразительных и других искусствах по-тря-сали! Кинематограф отечественный и зарубежный Гриша знает энциклопедически. Любимейшим на всю жизнь стал Федерико Феллини, художник-режиссер-философ. То же самое можно сказать и о самом Григории Гурвиче. Скорость мышления этого человека поражает любого.
Ближайшее Гришино окружение — его театр. Актеры — преданные, влюбленные в него дети, но дети обидчивые, амбициозные, у каждого свой характер и слабости. Слава Богу, Гриша — режиссер, позволяющий актеру спорить и отстаивать свое мнение. Он умеет слышать артиста. Но если (и это в 97 процентах) Гурвич уверен в своей правоте, переубедить его невозможно. Пустая трата времени. Если он не убедит актера в том, что нужно делать именно так, то заставит его сделать волевым решением. Однако, был один случай (всего один!), когда мне удалось отстоять свою позицию. Это было втройне радостно, ибо я понимал с кем мне приходится спорить. Склонить чашу весов на свою сторону в споре с Гришей, который в чем-то убежден — абсурд! Речь идет о работе над мюзиклом Митча Ли. Способность в цейтнотной ситуации из нескольких вариантов выбрать один -он же лучший, неожиданный и оправданный — это особый дар.
Что касается чувства юмора этого человека, то это отдельная тема. Где Гурвич — там смех и не просто, а до коликов, слез, нервных срывов. Когда-то в Доме актера группа молодежи, признав в Грише бесспорного лидера, как автора и режиссера, начала делать свои знаменитые капустники. Каждое выступление — событие! Каждый подобный вечер — супер! Все разные, талантливые и неповторимые! Автор и идеолог — один, Гурвич!!! Он — король капустников! Гришина мама дорогая Майя Львовна призналась мне, что с рождения Гришеньку «наполняли» только знаниями. Отсюда культура, эрудиция и прочее, а вот физическое его развитие они с папой пропустили. Наверное, нельзя объять необъятное.
Но! Откуда в человеке, не знающем ни одной ноты, ни одного аккорда на гитаре, не сыгравшего на рояле даже «Во поле березонька стояла» такая музыкальная память, чувство ритма, слуха, меры, а главное —- вкуса? С одной стороны — загадка. С другой — ответ известен: талантливый человек талантлив во всем.
Общеизвестно, что человек при жизни должен построить дом, посадить дерево и оставить потомство. Григорий Гурвич создает свой театр. Он не повторяет забытый, исчезнувший в начале XX века театр — кабаре «Летучая мышь» Никиты Балиева. Он создает свой. Название и жанр остаются, меняются масштабность и глубина. Являясь организатором, режиссером, автором всех своих спектаклей, Гурвич создает неповторимый репертуар. В некоторых спектаклях он сам выходит на сцену в ролевом материале. Гриша не актер. Это видно сразу, но силой своей личности, невероятным обаянием, интеллектом, мощным биополем он усиливает действие, происходящее на сцене.
Труппа, которую собрал Гурвич за десять лет, по-своему уникальна. Сочетание таланта, молодости, красоты и профессиональных данных дает ему безграничные возможности. И очень скоро театр перерастает жанр кабаре и становится музыкальным театром. Двумя спектаклями «Это — шоубизнес» и «Великая иллюзия» режиссер Гурвич охватывает период, который Бродвей прошел за несколько десятилетий. Смело — до наглости! Но талантливо, а главное зрелищно. Однако, даже самое значимое люди кино театра, эстрады Чаплин, Рай-кин, Пиаф и другие никаким талантом или силой личности, генами и прочим не достигли бы своей высоты в одиночку. В отрывке из мюзикла «Человек из Ламан-чи» я имел честь играть Дон Кихота. Сыграв более сотни спектаклей «Это-шоубизнес» я понял, что играю то, что требовал от меня Григорий Ефимович. Еще раз поражаюсь его режиссерским, педагогическим и дипломатическим качествам, хотя победа (оказывается псевдо...) греет до сих пор.
Как всегда прав оказался режиссер Гурвич! Конечно, по отношению к Григорию Ефимовичу я очень субъективен и не скрываю этого. Как любой человек он соткан не только из одних достоинств, но об этом писать не хочу и не буду. А кто не грешен? По счастью у нас с Гришей был один и тот же педагог — профессор ГИТИСа (теперь РАТИ) Олег Львович Кудря-шов. Поэтому в работе я хорошо понимаю режиссера Гурвича. Он ставит, объясняет и требует на языке, понятном нам обоим.
За всю свою жизнь я встретил только двух людей такой же силы притяжения. Это — Юрий Владимирович Никулин и Михаил Михайлович Жванецкий. Третий — Гришенька! Григорий Ефимович Гурвич!!
— Даю тебе «маячок». Лев Толстой писал, что помнил себя еще в утробе матери.
От этого я и стал плясать. Представил, как помнил себя в утробе ЛевТолстой, переложил это на образ Марка Анатольевича, вышел на сцену, вызвал Горина и в результате получилась очень неплохая пикировка, в которой я не выглядел проигравшим. Я безмерно благодарен Грише за то, что он меня вовлек в это азартное существование, в эту балансировку на лезвии бритвы. Это подхлестывает и должно всегда присутствовать в актере.
Как режиссер он видел общую картину своего спектакля и стремился к тому, чтобы люди, с ним работающие, были его единомышленникам и быстро достигали нужных результатов, а не занимались бы философствованием. Многие режиссеры сейчас, прикрывая свое незнание того, что они хотят, общими фразами, говорят: «Давайте пофантазируем, что бы это могло бы быть». В результате таких «фантазий» получается нечто, что можно показывать только с субтитрами, иначе не объяснить, что это такое.
Гриша всегда знал чего он хочет и с ним прекрасно работалось. Он много знал, с ним было интересно общаться в жизни и на сцене. Своими рассказами он обогащал роль. Вот в сцене двойников я играл роль капитана дальнего плавания, так он мог рассказать массу интересного, что можно было бы привлечь при работе над ролью. Гриша был человеком без «корки», хороший товарищ, он относился к другим по -дружески, но трезво. Также он относился к себе и к тому, что делал. Он не пытался прыгнуть выше головы. Может быть, он пробовал что-то делать в других областях, но четко знал, что он может, а чего нет, и четко шел к цели, постепенно обретая себя. Гриша еще многое мог бы сделать в музыкальном театре. Он проходил стадию адаптации наших актеров к мюзиклам мирового класса. Это был ликбез и для нас, и для публики, и, если бы он был сейчас с нами, то мог бы достичь высот в этом жанре. Его трактовка не была лишена глубокого смысла, в ней всегда была социальная гражданская позиция.


Борис Поволоцкий
Исключение из правил

Я навсегда запомню этого человека. С моей точки зрения, он был каким-то исключением из правил. Он обладал феноменальным интеллектом, феноменальной памятью, удивительными организаторскими способностями, очень своеобразным обаянием, и я просто в какой-то растерянности не понимал его секрета, какой-то притягательной силы.
Он вел замечательную программу «Старая квартира», которая не имеет аналогов на западе. Наши телевизионные программы так или иначе копируют европейские или американские, но «Старая квартира» была нашим изобретением.
«Летучая мышь» — замечательная реализация его театральной идеи, но, так трагически сложилась жизнью, он ее не завершил, не успел. Судьба не дала ему возможности завершить ту миссию, которая как бы была на него возложена на земле, и театр остался без него. Я не знаю, в каком состоянии он находится сейчас, но хочется пожелать этому коллективу, чтобы он сумел продолжить дело своего создателя.
Гурвич точно нашел жанр, свою интонацию, какие-то современные выразительные способы почти гипнотического воздействия на зрительный зал в театральных празднествах, которые он осуществлял с необыкновенно элегантным блеском и остроумием. Я навсегда запомню этого человека, потому что он ни на кого не был похож.

Марк Захаров
Солнце в крови

Когда мне позвонили из актерского агентства «Макс» и сказали, что со мной хочет встретиться Григорий Гурвич, руководитель театра-кабаре «Летучая мышь», я удивился. Какую роль режиссер музыкального театра может предложить сугубо драматическому актеру?
Ни для кого не секрет, что любой мой коллега — тайно или явно, имея к тому данные или нет — мечтает всласть потанцевать и попеть. И я в этом смысле не исключение. К тому же кое-какой певческо-танцевальный опыт у меня в прошлом был: Тони в «Вестсайдской истории», маркиз в музыкальной версии А. Колкера мольеровского «Мещанин во дворянстве». И предстоящая встреча с Гурвичем сулила надежду, — а вдруг этот список продолжится? Но мечтам не суждено было сбыться, — меня ожидал разговор на несколько иную тему...
К моменту нашей первой встречи с Гришей я жил в Москве (куда перебрался из Питера) сравнительно недавно. О «Летучей мыши» начала века, естественно, представление имел, а вот о современной — весьма смутное.
Словосочетание театр-кабаре внушало явно поверхностные ассоциации с фильмами любимого мною Боба Фосса, с чем-то пряным и отчасти запретным. Да и сам Гурвич мне был известен только по телеэкрану, как очень обаятельный, добрый, по-домашнему радушный, умный, а главное — интеллигентный хозяин «Старой квартиры». Не страдая нарциссизмом, он в кадре был занят не собой, а собеседником. Заботился не о внешней эффектности, а о доходчивости и сути. И потому, вопреки заиканию, близорукости, полноте и далеко не славянской внешности стал популярным шоуменом, любимцем самых разных слоев населения.
Встретились мы на следующий день в офисе того же «Макса», и Гриша кратко изложил суть дела. Театр берет к постановке пьесу М. Фриша «Биография», в которой мне предлагается главная роль — ученого Кюрмана. Драматургия, что называется, не по профилю театра, поскольку ни малейшего отношения к жанру кабаре не имеет, но, тем не менее, об этой постановке он мечтал еще со студенческой поры, и вот теперь собирается приступить к репетициям...
Даже распрощавшись с надеждой поработать в мюзикле, я возликовал. Когда-то, лет пятнадцать назад, я уже сыграл эту роль в курсовой работе студента режиссерского факультета ЛГИТМИКа. С тех пор в меня запала эта глубокая, мудрая, парадоксальная пьеса, написанная иронично, без назидательности и занудства.
В «Биографии» некий инфернальный персонаж, по имени Регистратор, обладающий неограниченной властью не то в небесной, не то в адской иерархии, дает Кюрману возможность изменить, в соответствии с желаниями, свое прошлое и прожить некоторые страницы биографии заново, откорректировав их, так сказать, задним числом. (Именно поэтому спектакль вышел потом под названием «Вам позволено переиграть»), Кюрман, души не чающий в своей супруге Антуанетте, но, увы, не пользующийся взаимностью, с помощью Регистратора ищет выхода из разнообразных житейских тупиков, заново моделирует обстоятельства и ситуации, в которых делал ошибки прежде — и пробует их исправить. Но, переигрывая «набело» то, что было прожито «начерно», он никак не может достичь желаемого «счастливого» результата и всякий раз вновь оказывается в проигрыше: тот, кто любит, всегда уязвимее равнодушного...
Обсудив приблизительно в этом ключе смысл фришевской пьесы, мы перешли к обсуждению режиссерского замысла. Чтобы приблизить пьесу к эстетике «Летучей мыши», сказал Гриша, в ткань спектакля будут введены песни Алексея Кортнева; (предполагавшееся поначалу непосредственное участие в постановке группы «Несчастный случай», к сожалению, впоследствии не состоялось). Это, по мысли режиссера, не снижая накала авторской мысли, должно способствовать некоторой демократичности ее воплощения, привлечь в зрительный зал молодежь. В конце двадцатого века невозможно говорить о любви сентиментально, впрямую, процитировал Гриша И. Бродского. И, хотя эта мысль справедлива ровно до того момента, пока не появится человек, который талантливо докажет обратное, мы постараемся совместить в нашем спектакле искренность и иронию... Гриша был крайне увлечен, буквально захвачен этим проектом, и уже тогда я увидел, как душевно близок ему этот «счастливчик» Кюрман. Измены, нелюбовь, одиночество, боль — и в то же время успех, признание, перспективы роста и карьеры, иллюзорное благополучие, смешавшиеся в судьбе фришевского персонажа, в сочетании с тяжелой болезнью и трагически ранним уходом из жизни... Неужели интуиция художника среди десятков, сотен интересных пьес выбрала именно эту, как возможность генеральной репетиции той драмы, которую ему предстояло пережить в реальности? После ухода Гриши многие, не только мы, занятые в этом спектакле, задавали себе этот вопрос, на который, увы, нет ответа...
О своих актерах он говорил с искренней гордостью и теплотой, которые невозможно симулировать. То было не самоупоение энтомолога, рассказывающего о любимой коллекции бабочек, — а именно так, чего греха таить, многие режиссеры относятся к своей труппе, — это была какая-то отеческая гордость, несмотря на то, что многие «дети» были его ровесниками, а кое-кто и постарше. Он был моложе меня почти на десять лет, но на его сорокалетии возраст юбиляра стал для меня открытием: зрелостью и умудренностью он намного опережал не только свое поколение. И в то же время в нем жил доверчивый ребенок. Я помню, как в тот праздничный вечер вместе со всем зрительным залом он хохотал над поздравлением Ю. Гусмана, который гомерически смешно разыграл ему признание в своем «тайном отцовстве»...
Но это было потом, а тогда лишь начинались первые репетиции. Для меня, привыкшего к нерушимым традициям и дисциплине БДТ, тут было немало диковинного. Гриша являлся на репетицию, как правило, на тридцать-сорок минут позже положенного срока, после чего следовал необычайно выразительный монолог по поводу пережитого им в автомобильной пробке, на телевизионной съемке или режиссерской коллегии Минкульта. Рассказ сопровождался не менее красочным показом в лицах. После чашки кофе и сигареты минут через двадцать начиналась работа. Весьма профессионально разобрав очередную сцену, он предлагал ее решение, — всегда неожиданное, не банальное — и внимательно вслушивался, всматривался в то, насколько точно оно воплощается; временами останавливался, вносил коррективы — и шел дальше. На следующий день я, как это обычно бывало у Г. А. Товстоногова, готовился к более детальной разработке уже намеченного рисунка, но Гриша, вопреки ожиданиям, «разминал» тот же эпизод совсем в другом ключе; приходилось перестраиваться на ходу, всегда быть готовым к чему-то принципиально новому. Тогда я понял, почему М. О. Кнебель числила его среди любимейших своих учеников: он, как и А. Эфрос, владел этюдным, импровизационным методом, исключающим жесткую фиксацию и благодаря ему почти всегда достигал удивительной меры достоверности происходящего на сцене.
Ценя превыше всего актерскую свободу, — внутреннюю и внешнюю, — он презирал дисциплину чиновного толка — по причине глубокой убежденности в том, что порядок может держаться исключительно на интересе, а не на страхе наказания. Разумеется, сгоряча он мог и накричать, и устроить разнос, но всякий раз, несмотря на количество децибел, это выглядело вполне беззлобно. Ураган стихал так же быстро, как и налетал. Атмосфера домашнего уюта, которую он создал в своей телевизионной квартире, царила и в его театральной обители. И спектакль наш, созданный на малой сцене, в первую очередь отличала уютная «домашность». Пожалуй, только музыкальные номера, исполняемые труппой с обычным мастерством и блеском, придавали зрелищу театральную праздничность.
Позднее, когда «Летучая мышь» переехала в здание Театра киноактера на Поварской, спектакль изменился, — причиной тому были совершенно иные, несравненно большие габариты тамошнего зрительного зала. Некоторое время он «болел», потом, приспособившись и миновав пору кризиса, словно переоделся, сменив домашние тапочки на уличные башмаки. Но это тоже было потом, а тогда, в теперь уже далеком 1997-ом, в учебном театре РАТИ в Малом Гнездниковском переулке состоялась премьера...
Как это почти всегда бывает, первый спектакль был явно не самым лучшим, — многому помешало излишнее волнение; но Гриша, который, надо полагать, нервничал не меньше нашего, если и был огорчен, ничем своего неудовольствия не выказал. Когда дали занавес, он появился за кулисами, обнял меня и сказал: «Пойдем, вмажем!» Глагол он при этом, правда, употребил куда более крепкий, — и это тоже было его отличительной особенностью: как многие внутренне разбуженные и тонкие люди, он не терпел ни сантиментов, ни комплиментов и предпочитал держаться подчеркнуто «демократично» — уж лучше грубоватость, чем слащавость.
Вспоминается съемка киносюжетов для нашего спектакля, которую проводили в Серебряном бору. По Гришиной задумке, Кюрман снимал свою жену на любительскую кинокамеру — таким, дилетантски небрежным и рваным, и должно было быть изображение. Мы катались на лодке, закусывали, сидя на траве, и лицо Гриши, вырванного из контекста своих ежедневных дел и забот и очутившегося на природе, (это явно ему удавалось не часто), неожиданно разгладилось, просветлело; сбросив обувь, он с наслаждением ходил босиком, вспоминал забавные эпизоды своего детства у моря...
Я неоднократно задавался вопросом, что же такого особенного есть в бакинских (как и в одесских!) воздухе и почве, что там произрастают такие разносторонне одаренные создания, как Л. Зорин, Ю. Гусман и Гриша Гурвич? (Список, если угодно, можно расширить до известных пределов). Или в самой атмосфере азербайджанской столицы разлито нечто такое, что синтезирует в человеческом существе юмор, талант и душевную щедрость, — и все это не худосочно и вяло, а «с солнцем в крови?» И в отношении Гриши частичный ответ на этот вопрос — и на массу других! — я нашел, познакомившись с его мамой, Майей Львовной. В отличие от солидной части нынешней популяции столичных дам, манерами и лексикой восходящих (точнее, нисходящих) к поручику Ржевскому и невольно сравнивая с ними Майю Львовну, нельзя не признать: это совсем, совсем другая цивилизация. Ум, душевная грация, способность к состраданию, доброжелательность и открытость, да еще врожденная интеллигентность, полузабытая, дивная женственность... Несомненно, Гришина «породистость» имела наследственные корни.
Про таких, как он, можно без преувеличения сказать: настоящий мужчина. Потому что мужчина — это не мускулы, не квадратная челюсть и толстый бумажник, а блистательное преодоление собственных несовершенств и способность, потребность любить и помогать слабым.
Он был — при всей своей тучности — летящий и легкий. Денди, франт. Любил, чтоб все было просторным и зримым — от замыслов до автомобиля. Понимал, что смысл жизни — в том, чтобы каждый день делать из нее нечто достойное.
А потом, спустя всего год после премьеры, началось страшное —- то, что сначала надолго, а потом и навсегда оторвало нас от него, а его — от нас. Доходили слухи о том, как он лечится в Израиле, о том, что они с Юликом Кимом в одной палате сочиняют какой-то новый спектакль. Как хотелось, чтобы этот замысел по их возвращении домой обрел плоть и кровь...
Гриша не оглядывался назад, больше смотрел вперед, готовился к чему-то очень значительному. Говорил, с любовью глядя на своих актеров: теперь они готовы на оч-чень серьезные дела. Пора браться за большую, по-настоящему оригинальную работу, — создание отечественного мюзикла. Могу вообразить, каким значительным он бы получился. Если бы он успел. Если бы...
Спектакль «Вам позволено переиграть» — любимое детище Гриши — до сих пор значится в репертуаре «Летучей мыши». Повторюсь: он оказался пророческим, предвосхитившим для его создателя не только его болезнь и преждевременную кончину, но и горькое одиночество на последней, роковой черте, когда из родных и близких оказалась рядом в самую трудную минуту одна только мама. А ведь сам Гриша в своих чувствах отличался постоянством и надежностью. Но долг, как известно, не всегда платежом красен...
Когда-то в юности я услышал фразу, которая странным образом впечаталась в память и потом по разным поводам вспоминалась: многим дано сохранить достоинство в искусстве, но немногим — в личной жизни. Тогда это наблюдение показалось довольно-таки отвлеченным, и лишь много позже наполнилось конкретным смыслом.
Я думаю, — редкий случай! — Грише удалось и то, и другое...


Владимир Еремин
Он построил то, что хотел

За мою жизнь разных встреч было немало. Что-то ушло безвозвратно, что-то осталось в памяти, что-то очень прочно вошло в жизнь. Я помню абсолютно все, что связано с нашими давними гастролями в Баку. Главным их обстоятельством и главным согревом для меня была семья Гурвич.
Баку тогда на меня произвел сильнейшее впечатление. Это был интернациональный город, причем не в лозунговом смысле, а в самом изначальном понятии. Там складывались потрясающие компании людей, близких друг другу по духу. Мы приходили в гости и видели не случайно собранных людей, которые пришли поглазеть на московских артистов, а людей, собирающихся вместе, потому что им интересно общаться друг с другом. Дом Гурвичей выделялся особой аурой.
Среда является очень сильным компонентом в жизни человека. Конечно, природа и родители делают свое дело, но среда очень сильно влияет на формирование личности. Гриша вырос в удивительной атмосфере. Его папа, Ефим Григорьевич был не компьютерно образованным человеком, а истинным мудрецом. К людям и жизни он относился с большой непафосной глубиной, иронией и юмором. Обаянием обладал необычайным. Мама Гриши, Майя Львовна была и красавицей, и умницей. Ее глаза всегда выражали больше, чем слова. С Гришиными родителями мы познакомились на отдыхе в Карловых Барах и подружились.
На гастролях в Баку мы часто виделись с ними и много общались.
Там я и познакомилась с Гришей, тогда еще совсем молодым человеком. Юлик Гусман пытался острить на его счет: вот наш местный вундеркинд, но я видела в этом молодом человеке живость ума необычайную. У Гриши было такое огромное желание поглощать все, что ему казалось интересным и ярким, что мне в силу моего родительского эгоизма, захотелось познакомить его с моим сыном. Денис был года на четыре помладше, но они на самом деле подружились. Гриша приехал в Москву, я их познакомила и он понравился Денису. Я была очень рада, ведь не всегда то, что нравится маме, нравится сыну, но тут наши симпатии сошлись и мне это было очень приятно. До той норы я Дениса одного никуда не отпускала, но с Гришей спокойно отправила его на отдых в Баку.
Потом Гриша какой-то период жил у нас. Помню, что это было совсем ненагрузочно. Я его воспринимала как своего. Он тогда поступал в ГИТИС. Я одобряла его желание, потому что видела эту невероятную страсть и волю к победе, что очень важно для будущего творца. Я верила в то, что он добьется своего обязательно. В то время мы много разговаривали о театре, о театральной жизни. Он был увлечен необычайно, его мысли опережали одна другую.
Он шел к своей цели не из карьерных соображений, а из своей художественной направленности. Он знал, что хочет создать именно такой театр, с такой режиссурой, ставить такие спектакли. Это у него было определено, К сожалению, я не часто бывала в его театре. Как-то мы встретились с Гришей и я ему сказала:
— Как тебе не стыдно. Ты меня в свой театр не приглашаешь.
А он мне:
— Ну, я же знаю, как вы заняты...
Так сложилось, что Гриша был очень активной частью общественно-художественной жизни театральной Москвы, он был тесно связан с ВТО, часто там выступал, а я, так уж получилось, в силу своих личных отношений, к этим местам близко не подхожу. Поэтому мы не варились в одной среде и это нас немножко разъединяло. По телевидению я Гришу видела много раз. С удовольствием смотрела и «Времечко» и «Старую квартиру». Его яркая натура хорошо проявлялась на экране: такой умница, такой неравнодушный. Я была на 10-летии его театра и гордилась тем, что Гриша построил то, что он хотел, а это далеко не каждому удается, не спешил выползти из своей угловой «норы».
Галина Волчек
Без него его идеи неосуществимы

Даже трудно вспомнить, когда я впервые увидел Гришу, так давно это было. Наверное, году в 85-м или 86-м, когда я впервые со своими товарищами по студенческому театру МГУ оказался на одном из капустников в старом Доме актера и был поражен масштабами Гришиного творческого дарования. Еще в школе я порывался что-то писать в этом жанре, «капустой» мы занимались у себя в студенческом театре и даже участвовали с каким-то номером в этом самом капустнике, но впервые я увидел работу настоящего мастера. Это было ужасно интересно.
Тогда я и представить себе не мог, что через несколько лет Гриша пригласит меня и моих товарищей по «Несчастному случаю» на свои постановки. Это было очень приятно. Но на том капустнике мы были представлены друг другу и только. Несколько раз в год мы встречались по поводу постановки капустников на старый Новый год, на открытие сезона или на его закрытие. Вместе пописывали какие-то «капустные» вещи. Постепенно мы стали общаться гораздо больше и видеться чаще, потому что Гриша предложил нам сделать более серьезную совместную работу— написать музыку и песни к спектаклю театра «Летучая мышь» «Вам позволено переиграть» по пьесе Макса Фриша «Биография». Произошло это во время морского круиза. Года четыре назад нашей музыкальной группе «Несчастный случай» бесплатно предложили принять участие в морском круизе вокруг Европы. За это мы должны были дать несколько концертов для пассажиров. Гриша с Любой тогда как раз решали, где им провести свой отпуск. Узнав, что мы едем на теплоходе, они взяли два билета на этот же рейс и мы поплыли вместе.
За это время мы очень близко сошлись. Две недели мы ежедневно общались, играли в словесные игры, в буриме, шарады. Часа два-три посвящали спорту, играли волейбол и в футбол. Гриша был невероятно азартен. В футболе он был нападающим таранного типа. Остановить Григория Ефимовича, идущего в атаку, было невозможно.
Именно на корабле он мне сказал, что рассматривает пьесу Фриша. «Давай подумаем вместе какие здесь могут быть музыкальные номера». Мы загорелись этой работой и прямо во время круиза начали придумывать песни. Два номера из тех восьми, что звучат в спектакле, были написаны на корабле. Работалось нам с Гришей очень хорошо. Он совершенно доверил нам всю музыкально-поэтическую часть и почти не делал замечаний. Когда я ему приносил готовую песню, он ее принимал на удивление легко. Только однажды попросил убрать один куплет, потому что он показался ему невнятным и затягивал действие. Вообще мои тексты он не правил, а я никогда не правил то, что предлагал он. Мы доверяли друг другу. Понятно, что если человек написал именно так, а не иначе, то он это не случайный набор слов.
Потом «Несчастный случай выпустил свою пластинку, которая практически вся состоит из песен, написанных к спектаклю. Она называется «Это — любовь» по названию центральной песни. Естественно, наша трактовка несколько отличается от той, что дана в спектакле. Там песни поют актеры театра и оркестр играет «вживую». Почему Гриша считал «Вам позволено переиграть» своим главным спектаклем? На тот момент это была его последняя работа и, стало быть, — главный спектакль. Думаю, если бы он продолжил свою работу, то появился бы новый главный спектакль, а потом еще один и так далее. Мне кажется, что у Гриши, как хорошего, талантливого, а в будущем, может быть, выдающегося режиссера было гораздо больше желания и амбиций поставить драматический спектакль, чем музыкальный. Все-таки «Великая иллюзия» — это компиляция, где важна эстрадная режиссура. Ею Гриша владел в совершенстве. В драматическом спектакле режиссура как бы отходит на второй план. Поэтому для него, как для человека умного и одаренного, был важнее драматический спектакль. Потом пьеса Макса Фриша — великолепное произведение. Она написана хорошим языком, с юмором, да и коллизия пьесы сама по себе интересна. Там было над чем работать.
У нас были планы на будущую совместную работу в кино и в театре, но они не осуществились и ни с кем, кроме Гриши, их осуществлять невозможно. Без него я не возьмусь за то, что он предлагал. После Гриши мы сделали в «Летучей мыши» еще один «Шанс». Там тоже была очень интересная для меня работа, правда несколько иного толка: это были переводы и написание русского текста для классических английских и американских мюзикльных номеров. Я с радостью согласился на эту работу, ибо считаю себя во многом обязанным Грише и таким образом я отдавал дань его памяти.


Алексей Кортнев
Любимый сын дома

Впервые я увидела Гришу в театре на Таганке, где работала завлитом. Он и Саша Бурав-ский пришли ко мне с каким-то (уже не помню каким) предложением. Они производили странное впечатление: один был длинный и нескладный, второй — толстый и нескладный. Оба что-то говорили, что-то предлагали. Как я понимаю теперь, они хотели осуществить революцию в серьезном драматическом театре. Но тогда я этого не понимала и эта пара наводила на меня ужас — от меня -то чего они хотят?
Спустя год-два я оказалась в Доме актера и снова встретилась с Гришей. Сначала я была немного ошеломлена. Молодой толстячок Гриша в большом зале репетировал что-то капустное. Я немного удивилась такому переходу от Таганки к капустнику. Потом мне позвонила Люся Черновская и нежным заговорщицким голосом сказала: «Гриша вам покажет такой театр и такую девочку». Прихожу. На сцене тоже нескладная Наташа Трихлеб с фонарем из-за кулисы что-то спела, и они победоносно на меня посмотрели. Больше ничего показано не было и я должна была восхититься «представлением».
Потом там же в зале шла репетиция номера «Мишки» — могу смотреть его без конца. В компании с Гришей выступали Наталья Трихлеб, Женя и Нина Дворжецкие, Юра Нифонтов, Лена Бушуева. Две девушки с голубым мишкой пели о знаменитых Мишках — Шатрове, Ульянове и других. Когда дошли до Горбачева, они просто поднимали к небу глаза и выразительно мычали. Это был убойный номер, и в то время — такая элегантность, такая молодость, такой вкус.
Для Дома актера моего времени Гриша Гурвич был тем же, кем Шура Ширвиндт для папиного Дома. После Ширвиндта на какой-то период капустники в Доме актера прекратились и вернулись только вместе с Гришей. Но завоевание звания признанного капустного маэстро идет медленно. Во всяком случае я не предвещала такой высоты, которую потом Гриша взял безоговорочно. Кажется все было просто. Но иногда шла пробуксовка по характеру (Гриша был упрям, давить, торопить невозможно), иногда — по вкусу. Помню, как мы раздражались: капустник надо делать, а он чем занят? Решаемся с его номером выйти на большую сцену вечером наряду с другими. Зрители не оценивают — номер как бы из другой оперы.
Но со своей компанией в капустниках на старые новые годы он становится абсолютным лидером как автор удивительных номеров, в которых, как в самых лучших традициях капустного жанра, есть юмор, грусть, лирика, безудержный смех — все слито воедино, да и сам Гриша ведет эти вечера уже по праву. А тут еще и аукционы, в которых ведущий Гриша проявляет такую эрудицию!!!
Когда он делал свой театр, было какое-то время, что он не мог отдать должное Дому актера. Он вдруг перестал делать капустники. Мы опять думали, чем он занят, если не занят в Доме актера, и вдруг получаем приглашение в театр-кабаре «Летучая мышь».
Сомнения и долгие были — зачем начинает какой-то театр, когда в Доме столько необходимого и без него не сделать. Честно говоря, думала, что попробует и вернется в родное гнездо, но хотелось, чтобы у него получилось.
Ну а потом был первый, еще робкий спектакль! Но потрясение, счастье, восторг, слезы радости. Театр родился и живет. Вернувшись в Дом, он ведет все молодежные посиделки. Ребята реагируют на каждую шутку, каждый жест.
А какие песни начинают староновогодние посиделки. Это же надо, чтобы совсем молодой человек был так просто мудр, так блистательно выражал мысль, так точно передавал оттенки грусти, радости ..., такую собирал ромашку в свой «хор».
Гриша это все делал совсем молодым. Он был, конечно, очень необычный. Мастера жанра делали капустники в гораздо более позднем возрасте. В Грише было удивительное сочетание юмора, лирики и гражданственности и, пожалуй, более ярко, чем в Ширвиндте, Жуке, Белинском. При своем таком ироническом взгляде на жизнь в нем было столько влюбленности в прошлое, в людей. Странно, что он не стал писателем и не все из сочиненного записывал. Я думаю, что он достиг уровня Горина. Тот все видел как бы сверху. Смеялся и плакал, но сам был высоко над этим. Вот так же высоко был и Гриша. Наверное, так он был воспитан.
Итак, Гриша — несомненный лидер Дома. Он уже любимый сын! Ждешь его новый спектакль в театре и всегда •— праздник.
Сначала удивлялась, потом привыкла, что Гриша удивительно помнит добро, испытывает уважение и даже любовь к Дому. Поразительный номер «Позвони мне, позвони...» заставил меня задуматься. На юбилее в самой разной, очень трудной аудитории — среди гостей Ширвиндт, Ульянов, Жванецкий, Паперный и т. д., Гриша затмил всех.
Блеск, восторг, невероятная благодарность за то, что ОН есть рядом.
Мария Владимировна Миронова говорила: «Скажите вашему Грише, что интеллигентный человек на сцене руку в карманах держать не будет, и пусть он погладит брюки, а девочкам надо постирать платья». При такой фигуре брюки всегда немножко мялись.
Гриша завоевал театральную Москву. Он стал признанным мастером, его ценит Гриша Горин, Миша Жванецкий, Шура Ширвиндт. И каждый раз он ошеломлял чувством профессиональной высоты.
Господи, а какое счастье — праздник дня рождения театра 13 марта. Не только не забывал позвать, но всегда давал слово от Дома, а я, даже когда была больна (и практически оглохла), все равно в первом ряду умирала от восторга. Как можно столько всего придумать, сочинить такие тексты. А главное, с каждым годом росло мастерство артистов. Всегда жалела, что мало кто, как я, имел возможность увидеть, как меняются ребята, как сложилась труппа, сколько в ней удивительно талантливых актеров — поющих, танцующих, играющих! Удивляло меня и другое: «на Гришу» можно собрать такую «звездную» компанию.
Делаем вечер — открытие сезона. Гриша — режиссер. Приходят все заметные телезвезды, Гриша для них — абсолютный авторитет! Он уже ведущий «Старой квартиры». Каким же талантом, какой душой, какой эрудицией надо было обладать, чтобы имея, казалось бы, не телевизионную фактуру (толстый, с дергающимися мышцами лица), покорить внутренним обаянием, неподдельной любовью к прошлому).
А сейчас, когда вижу кадры Гриши, подтанцовывающего на сцене рядом с Зельдиным, с букетом в руках, не могу оторвать взгляд. До чего хорош!
Вспоминаю, как Гришка потрясающе ел — я это жутко ценю. В этом весь человек раскрывается. В Берлине в кафе, где всегда было много народа и нам подавали какую-то мурню, он так ел, что всем становилось весело. Как член жюри он ездил на «Веселую козу». Там кормят в хорошем ресторане: подают закуску, первое, второе, чай, в меню написано — десерт. Но это уже никого не волновало. Все выпивали и десерт не нужен. Я смотрю на Гришу — он начинает заказывать десерты: один, два, три. Он это делал так красиво, так смачно, что, глядя на него, заказываю тоже.
А потом у него заболело плечо. И уже дальше не хочется вспоминать. Так рано, так безнадежно!..
И нет родного, чудного, теплого Гриши рядом. Последний Новый год в ресторане Дома он почему-то часто подходил к нашему столику, и, если я была чем-то отвлечена, разговаривал с моей Сашей — дочкой, такой свой, такой домашний.
Рано, рано он нас оставил, но столько сделал! Так незаменим!


Маргарита Эскина
Старый телевизор

Наши отношения с Гришей менялись в течение долгого знакомства. В начале было чисто отеческое чувство. Когда он появился в нашем совершенно безнадежном деле, околотеатральном мире веселья, очень трудном, потому что ты работаешь на профессионалов, и неудачи в области капустников могут вообще перечеркнуть твою судьбу. По остроумию и злободневности Гриша сразу занял эту нишу, с самого первого капустника. Он сам об этом говорил.
Когда мы с Марком Захаровым его увидели, Марк сказал: «Этот человек должен возглавить театр, может пока дать ему в «Ленкоме» какую — нибудь работу. А Гриша как бы стал страстно делать эти капустники. Потом Марк порекомендовал ему возглавить театр «Летучая мышь», которого как бы еще не было, но у которого слава была на Руси. Гриша к счастью это сделал.
Потом у меня возникло к нему чисто дружеское чувство, потому что в этом жанре он был наиболее талантлив и перспективен. Он жадно продвигался по жанру малой сатирически — иронической драматургии, создал свой театр, потом увлекся музыкальной стороной. Этого у нас вообще не было. Мы как — то все отдали американскому мюзиклу, а в России это оставалось на уровне потемкинской деревни. Гриша стал переводить это профессионально, по исполнению, по качеству, но не по мысли еще. По музыкальному качеству подошел к профессиональному уровню. А потом уже у меня появилось к нему некоторое уважительное чувство. Этот толстый и немного застенчивый парень — он дико эрудирован. Практически я иногда не брал энциклопедию просто звонил ему и говорил : « Гриша кто сделал фильм «Красное и черное» в 39-м году, и он сразу отвечал. Отсюда страсть решать кроссворды. Беседа с ним была действительно очень познавательна. Я любил беседовать с ним. Он моложе меня на двадцать лет, а такая уйма знаний. Какие новые молодые люди приходят в наше искусство.
Теперь это все оборвалось, это очень обидно, потому что, я считаю, он ушел на взлете. Он и свой театр довел до технически абсолютно американо — европейского уровня. А те ступеньки, по которым он мог пройти — создать не просто театр, а русский мюзикл, создать однозначно свое. И сам он уже был готов к этому, и сцену получил, трудную, неудобную, но большую, и собрал единомышленников. И вот случилось, то, что случилось. Я печально смотрю на будущее, хотя не хочу опускать руки. Но я знаю, уход лидера для театра губителен. Талантливые люди без того, чтобы им говорили «так надо или так» ничего не могут сделать. Гриша мог выйти на такую аудиторию в «Доме актера» и взять внимание на час. И доставлять такую радость людям, которые искушены в этом жанре...
Гриша обладал невероятным качеством остроумия — это острота и ум. Он умудрялся находить общий язык. Я его называл «анастомоз культуры». Я видел, как старые актеры его слушали, а молодые, кода он с ними выходил танцевать, бить чечетку и петь, признавали его за своего. Он обладал бешеной энергией. В нем преобладала жажда творчества. Отсюда и театр, и капустники, и «Старая квартира», и фильмы на телевидении. Это не многим дано. Возможно, наш век забирает своих. Гриша был человек старой культуры. Думаю, двадцатый век погорячился и забрал его, а ему бы и в двадцать первом веке было бы что делать.


Григорий Горин


Когда Гриша Гурвич пришел учиться на режиссерский факультет ГИТИСа — Государственного института театрального искусства, я уже был аспирантом. Старшекурсники, а тем более аспиранты не часто обращают внимание на тех, кто младше их по возрасту и годам обучения, но все, что делал Гриша, и то, как он существовал в театральной среде, было настолько неординарно и ярко, что привлекало к нему внимание. Он нес в себе знойную яркость Баку, удивительного города, который вобрал в себя множество культур — и азербайджанскую, и армянскую, и еврейскую, и русскую, и немецкую. Это все переплавлялось в какое-то неистовое остроумие совершенно особого толка.
Бакинцы вошли в историю российской культуры, пожалуй, не менее энергично, чем одесситы. Во всяком случае, по восприятию жизни, юмору, темпераменту и жизнестойкости они могли бы сравниться друг с другом. В манерах Гриши, стиле его поведения чувствовался некоторый, чуть изнеженный, восток. Это было видно по тому, как передвигалось его довольно грузная фигура по коридорам ГИТИСа, Дома актера, по другим театральным пространствам, по московским улицам.
Гриша был любимцем Марии Осиповны Кнебель и всей режиссерской публики театрального института. Его любили не только педагоги, но и студенты, что бывает не часто. С его талантом, честолюбием, серьезным отношением к профессии он не сразу выбрал свой путь.
Это было время увлечения Эфросом, «Таганкой» и начало работы Ефремова в Художественном театре. Тем не менее Гриша выбрал путь, который всем тогда казался почти безнадежным. Возрождение «Летучей мыши», балиевской традиции капустника было довольно неожиданно и, мало кто полагал, что из этого может выйти профессиональное дело, и, что оно способно будет принести профессиональный успех. Но Гриша Гурвич верил в себя, в свою судьбу, в свой талант кабаретного режиссера и замечательного ведущего — он и похож был на Балиева, хотя сегодня трудно сказать, кто из них был талантливее и кто остроумнее.
Создание «Летучей мыши» было парадоксальной неожиданностью для многих еще и потому, что проще было пойти работать в оперетту или какой-нибудь музыкальный театр, но Гриша шел свои путем. И надо сказать, ему повезло с артистами или, как тогда говорили, с единомышленниками. На самом деле, это были молодые люди, которые ему верили и которые понимали, что синтетизм, необходимый для театра Гришиной мечты, вещь трудная, но возможная. Разумеется, ему было важно, принципиально важно, начать там, где когда-то начинал Ба-лиев — в помещении учебного театра ГИТИСа в Гнездниковском переулке. По существу, там и родился этот театр. Наверное, его стены хранили Гришу. Там. в этом подвальном зальчике, где в 900-910-е годы блистали корифеи Московского художественного театра и не только они, он отмечал все юбилеи, все свои праздники. Мне кажется, что переход на большие подмостки Театра киноактера в чем-то оказался для него мучительным. Ему хотелось больших форм, ему хотелось вырваться за пределы маленькой сценки, он хотел сочинять театральные композиции свободно и размашисто, как любят делать режиссеры, и, это ему удавалось, но, видимо, в том подвальчике сама атмосфера питала его жизнью и помогала бороться с недугами, которые, как оказалось, в нем жили и, в конечном счете, победили его.
Искусство Григория Гурвича существовало в особом эстетическом качестве. В какой-то момент он понял природу балиевского театра, и выяснил, что он и Балиев отличаются друг от друга. Балиев пародировал известные феномены художественной жизни, он пародировал взрослую серьезную жизнь Художественного театра. Гриша пытался как бы передразнивать саму жизнь, а не только ее отражение в серьезных художественных коллективах. Это было труднее, это создавало серьезные сложности. Однако, Гриша, владеющий пером так же, как и режиссерскими мизансценами, умел создавать тексты, которые покоряли зрительный зал. Для него было важно чувствовать себя демиургом — создателем спектаклей. Его присутствие на сцене определяло их особое качество, и в тот момент, когда он ушел со сцены, стало ясно, что без него спектакли потеряли не просто сюжетные фабульные связки, они потеряли душу, благодаря чему и существовали как художественное целое. Григорий Гурвич был не просто режиссером своих спектаклей. Он были их автором, причем не только в мейерхольдовском смысле этого слова, но и в прозаически житейском: он был автором текста, исполнителем сквозных партий ведущего, режиссером и все это вместе создавало его мир. Спектакли, которые оп выносил на сцену, были внешним выражением тех внутренних процессов, которые происходят в нем самом. «Летучая мышь» была его авторским спектаклем в самом прямом и незатейливом смысле этого слова, она была его авторским театром. Гриша сочинил мир, в котором жил, и без которого ему существовать было невмоготу. К счастью, он добился успеха. Его театр любили. Он понял, что может творить свободно, не думая о том, что надо осторожно прикасаться к каким-то запретным из-за цензуры темам. Он обрел ту возможность творческой свободы, которую подарило время, и воспользовался этим в высшей степени умно.
Я не пророк, и не знаю, как сложится судьба «Летучей мыши». Хочется надеяться, что она будет успешной, но, я повторюсь, «Летучая мышь» — это Григорий Гурвич. Без него жизнь этого театра пойдет другой дорогой, может быть, и, будем надеяться, успешной. Смерть Гриши оборвала и жизнь его театра. Это — горький факт, но не признать его было бы глупо. Как любой, уверенный в себе человек, он внутренне был раним и не слишком весел, как и положено настоящему художнику, работающему на тяжелой ниве юмористических и сатирических спектаклей. Григорий Гурвич создал уникальный художественный мир. В нем было радостно не только ему, но и нам, когда мы смотрели его спектакли.

Михаил Швыдкой
Он подхватил наше знамя

Когда-то, во времена оттепели, Москва и Петербург славились замечательными капустниками. Это были местечково-келейные, разрешенные органами только для своих шутейные программы — такие отдушины для выпускания пара из интеллигенции. По тем временам шутки и программы были довольно острыми. И существовала масса замечательных капустных бригад и даже театров, в которых играли прекрасные актеры. При Доме архитекторов был ансамбль «Кох-и-нор и рейсшинка», при Доме кино — театр Драгунского «Синяя птичка», при Центральном доме работников искусств — театр Полевого «Крошка», капустной бригадой при Доме актера руководил я. Наша бригада была очень мощная. Там выступали Никита Подгорный, Леонид Сатановский, Майя Менглет, Андрюша Миронов, Михаил Казаков, Вячеслав Богачев, Всеволод Ларионов, Михаил Державин. Когда в Москву приезжал какой-нибудь Хикмет или Сартр и возмущался тем, что у нас не страна, а застенок, его брали за руку и вели на пятый этаж Дома актера, где мы несли Бог знает что. Например, в нашем с Державиным номере «Переводчик» была такая фраза по поводу первого в Москве подземного перехода: «Это мы строим переход от социализма к коммунизму!» - такая вот допущенная левизна.
Мы соревновались друг с другом. Ходили на чужие капустники, приглашали на свои. Когда мы привозили капустные программы в город н Неве, то нас, молодежь нахальную, носили на руках. Аркадий Исаакович Райкин восставал против нашей «чернухи». Он говорил: «Да, мило, симпатично, но такими «штучками» заниматься нельзя. Надо работать не друг для друга, как в закрытом клубе, а для зрителя». Каюсь, я тогда думал: «Вот старый завистник», но с годами понял, что Райкин был абсолютно прав.
Потом капустники постепенно сошли на «нет», бригады распались, театрики закрылись.
Сейчас существует только ансамбль «Кох-и-нор и рейсшинка» — седые, еле ходящие люди, а когда-то молодые, с горящими глазами. Капустники стали вырождаться потому, что, когда стало можно, то сразу стало неинтересно. Обычная история. Всегда хочется запретного плода, чего-то кисленького. А так — что острить? Иногда нас таскали по старой памяти на какие-то юбилеи тряхнуть стариной, но настоящих капустническо-сатирических дел не возникало. Жанр (а капустник, как ни странно, это жанр) стал пропадать. Ведь пропал же великий жанр конферансье на эстраде. Так же пропала и система острых интеллигентных капустников. Все было съедено нахальными и настырными КВНами, а тонкая актерская шутейность стала уходить.
И единственный, кто подхватил эту эстафету, наше знамя, был Гриша. Он идеологически был к этому приспособлен, его спектр был очень широк. Если у нас были «шари-вари» — мы сами что-то сочиняли, вокруг нас была команда: Горин, Арканов, Хаит, Курляндский, Альтов, позже Жванецкий, то Гриша был человек-концерт. Он сам писал сценарий в прозе и стихах, сам ставил и на сцену выходил в моем прежнем качестве — капустнического шоумена.
Мне нравились его капустники. При этом я чувствовал себя замшелым стариком, который видит, что не пропали даром наш молодой энтузиазм и наш жанр. Гриша сделал массу симпатичных программ и отдельных номеров. Он был энциклопедически образован. Я удивлялся количеству его всеядной эрудиции, причем она была не поверхностная, а глубокая, настоящая, какой-то внутренний культурологический замес организма. Потом он стал взрослеть и создал свой театр. В Гнездниковском он был милее, чем в этом сарае Театра киноактера. Специфика Гришиного дарования была камерная, не рассчитанная на большую сцену. Но в силу необходимости занять все ее пространство он был вынужден как-то немножко тужиться и тем самым переступал через себя: терялись милота и органика его дарования. Мне кажется, что если бы не случилось этой трагедии, Гриша постепенно вырос бы из этой капустнической системы и перешел бы к настоящему шоуменству, в хорошем смысле этого слова.
Конечно, я видел его последний спектакль «Великая иллюзия». Симпатично, но все равно у меня было ощущение, что актеры вынуждены «поддавать», чтобы занять все пространство сцены. При малой сцене складывается совсем другая система взаимоотношений со зрителем. Так и Гриша, мне кажется, с переходом на большую сцену искал, что там можно сделать и, наверное бы, нашел. Мы неоднократно общались лично, вместе были в жюри «Веселой козы» - фестиваля актерских капустников. Нельзя сказать, что мы с ним дружили: мы из разных поколений, но он ко мне относился с почтением и пиететом, что всегда старикам приятно. Он называл меня по имени-отчеству или «дядя Шура». Когда готовился очередной его капустник в новом Доме актера на Арбате, где уже крутились молодые артисты, он сказал мне, моргая и стесняясь, что хотел бы, чтобы я спел последний куплет прощальной песни. Всю песню, к сожалению, не помню, но финальный куплет звучал так:
И одной рукой, и другой ногой
Век-зараза меня пинал,
Но зато, как никто другой,
Мы сумеем сыграть финал.
Гриша доверил мне это спеть, он считал, что я имею право подытожить наше существование. И потом, перед юбилеем его театра, Гриша пришел ко мне и сказал: «Дядя Шура, нас будет поздравлять актерская сборная Москвы, пожалуйста, если не трудно, не могли бы вы еще раз спеть это четверостишие».
Был я у него и на «Старой квартире». Не помню, какой это был год, но речь шла об ипподроме. Гриша в присущей ему манере рассказывал мне об ипподроме, а я ему отвечал: «Нельзя говорить в таких тонах о вещах, о которых не имеешь представления. Ты на ипподроме никогда не был», — и устроил ему прямо на передаче лошадиный ликбез. На «Старой квартире» он свободно существовал в материале, он говорил не выученные слова и вынужденные подводки. С ним свободно можно было говорить об истории, географии, литературе, тех или иных личностях — обо всем, кроме ипподрома.
С его уходом искусство многое потеряло. Когда уходит индивидуальность, штучный, а не серийно-конвейерный человек — это всегда незаменимая потеря.


Александр Ширвиндт
Доброта в нем была неизбывной и неистрибимой

Естественно, когда уходят люди старше тебя. Этому есть простое жизненное обоснование — каждому из нас дается определенный срок жизни. И совершенно противоестественно, когда умирают люди младше тебя, да еще с которым ты в самые лучшие и веселые свои годы делал любимое дело: в подвале на улице Чаплыгина дом 1а студент ГИТИСа Григорий Гурвич подвизался как автор стихотворных зонгов в спектакле Андрея Дрознина и Константина Райкина «Прощай, Маугли». Его привели мои студенты, вместе с которыми он учился в ГИТИСе.
А время на самом деле было замечательное. Никому не было интересно студийное движение, и все наши сегодняшние апостолы веровали исключительно в успешность собственность судеб. Гриша Гурвич пришел будучи плотным по телосложению, смешным, с несоразмерными жесткими усами. Такими бывают одаренные еврейские дети в музыкальных школах, только с тем добавлением, что был он природы очень добр и расположен этой добротой к людям.
Работал он много, писал, переписывал. Часто бывал на репетициях. Это ему нравилось. Наверное, уже тогда он мечтал о своем театре, который он позднее и создал, и который был назван «Летучая мышь». Я бывал на спектаклях этого театра и они радовали тем, что люди владели профессией, знали ремесло. Оно было еще несовершенным, но честность и достоинство были налицо. Из «Летучей мыши» вышло немало людей, которые сегодня, в наше многотрудное время, даже индивидуальным трудом зарабатывают себе на кусок хлеба. Гриша и потом бывал у нас в подвале. Он был одним из самых доброжелательных зрителей. Это не значит, что ему все нравилось, но доброта в нем была неизбывной и неистребимой. И даже, став руководителем театра, он никак с этой добротой своей не мог расстаться. Она у него была почти как горб.
Однажды на спектакль «Прощай, Маугли» пришел тогдашний министр культуры, кандидат в члены политбюро. Сообразно этому соответствующие службы готовились к его приходу. Они предупредили нас о длительности затемнений между картинами. Перерывы не должны были превышать определенное количество секунд, так сказать, в темноте, но коротко. И самый курьезный случай произошел, конечно, с Гришей. Когда он пытался пройти в дверь, то человек с военной выправкой, помогавший нашим студентам пропускать публику, спросил: «А это кто?» «Это -— автор», — ответили ему ребята. «А, — протянул он, — проходите, товарищ Киплинг».
В дальнейшем нам не довелось работать вместе, но Гриша всегда принимал самое деятельное участие, когда мы отмечали какие-то годовщины. Делал он это весело, широкозахватно. На мое 60— летие, которое отмечалось в Доме актера, Гриша подарил роскошный торт «Наполеон». Такой только мама делала мне в Саратове. Торт был огромный, размером, по-моему, метр квадратный. Обидно, что попробовать мне его не довелось. Торт сперли прямо из Дома актера.
Гриша Гурвич был очень симпатичный мне человек. Я думаю, и он нежно ко мне относился. Во всяком случае при встречах мы искренне радовались друг другу.
Смерть, в общем-то, никогда не бывает ожиданной. Гриша заболел неожиданно, несправедливо, врасплох. И умер он так же интеллигентно, как и жил.

Олег Табаков
Гриша! Ты был потрясающий!

Знакомство с Гришей произошло в Останкино, столкнулась в коридоре, и возникло ощущение знакомого человека. Возможно, мы и встречались до этого у Маргариты Александровны Эскиной. Бывало, много раз мы приглашали Маргошу, а она всё говорила: «Я не могу. Приедет Гриша. Это мой любимый театр». — «Вы же его уже видели.» — «Я еще пойду. Я так люблю их. Я сижу и плачу.» — «А чего вы плачете?» — «Я их обожаю, особенно Гришку.»
Потом был период, когда мы просто общались как добрые знакомые, не связанные никаким общим делом. И вот случилось так, что Толя Малкин придумал программу «Старая квартира». На тот период я не была уверена, что этот проект удастся. Но, с другой стороны, решила что, если Славкин согласится участвовать, то тогда, возможно что-то и состоится.
Славкин сказал, что это — его мечта: «Я барахольщик, я собираю всякое старьё, у меня все это сохраняется. Но работать я там не буду — сделаю одну передачу — и уйду.» В результате, мы не могли найти для передачи ни режиссера, ни ведущего. В качестве ведущего хотел выступить Леня Якубович, который сказал: «Да, это моя передача. Я надену штанишки, буду ходить в коротких штанишках» и т.д. Но мы с Толей поняли, что это не наше, мы это не так ощущаем...
И тогда мы обратились к Грише. Он придумщик, театральный режиссер. Мы к тому моменту уже видели его в каких-то капустниках. Помню ощущение роскошного конферанса... Но он сказал: «Не знаю. Я не подхожу для телевидения. Вы что не видите, — во-первых, я толстый, во-вторых, у меня тики, дикция жуткая — имейте это в виду. Но вообще-то это — интересно.» Он был загорающейся натурой и загорелся этой идеей. Человек абсолютно «штучный», наделенный удивительным интеллектом, он разговаривал со всеми, и было ощущение — ну это все говорили, — что в разговоре он всегда всем ровесник. Семнадцати-, сорока-, пятидесяти-, семидесяти— летним. И плюс ко всему, ему было всегда все интересно. Видимо, в этом секрет того, его все полюбили, хотя, не скрою, было такое количество гадостных нареканий по поводу всего этого: зачем это нам надо - что это за человек с нервным тиком, с полным ртом дикции...
Помню, Ирина Петровская (сейчас она уже не такая категоричная) говорила: «Я что-то не понимаю, Кира Александровна, что у нас теперь такое ТВ должно быть?» А потом уже изменила свое мнение: «Мой муж посмотрел — ему так нравится Гурвич, я к нему пригляделась и стала привыкать.»
От привыкания постепенно приходила большая любовь, уважение и восхищение. Вот сейчас мы смотрим — его пассажи или монологи, его импровизации, которые как у всех талантливых людей — абсолютно точное попадание. Но и как со всеми талантливыми людьми с ним было очень трудно — он не готовился, он опаздывал. Однажды, я ему говорю: «Гриш! Скажи, что бы ты, как руководитель, сделал на моем месте?» Он наивно и тепло посмотрел на меня и ответил: «Я бы его уволил». Мы оба стали хохотать. «Ты теперь понимаешь, какой я хороший человек?» «Ну, прости меня!» Он как-то умел это говорить. Много с ним было трудностей. Мы все ценим импровизацию, но есть вещи, которые ни в коем случае нельзя было менять. Славкин вообще не умел ссориться, и только говорил: «Ну я же там не так написал...» Ну, а Гриша ведь сам драматург — ему это было не важно. Иногда он выходил и выдавал такие монологи, импровизационные куски, от которых мы все просто балдели. Ему всегда нравилось, когда я приходила и садилась в первом ряду справа, и он всегда улавливал мою реакцию — «ты так хорошо смотришь.» На замечания никогда не обижался. Счастье человека одаренного и знающего себе цену в том, что он не обижается, а принимает, умеет слушать.
Мужчины-ведущие быстро насыщаются женскими гормонами и становятся капризными, обидчивыми, амбициозными, истеричными —перенимают все негативные проявления, характерные, как правило, для женщин. Грише это никак не было присуще. У него в ухе был микрофон — тихий или не тихий голос шеф-редактора нашептывал: «Гриша, останови его...», «Гриша, спроси его о том-то и о том- то...» В силу воспитания, иногда, даже когда ему самому осточертевало — он не мог остановить человека. Наконец, Гриша нашел хороший способ — «Вот мне в ухо говорят, чтобы вас прервал — сам бы я не стал этого делать.» Это была удачная находка. Вот так мы счастливо работали. Хотя вспоминаются моменты, когда нас хотели рассорить. В какой-то период возникло напряжение. Но Гриша был чрезвычайно мудрый и отзывчивый человек и, что поразительно, при этом абсолютный ребенок. Очень любил, когда его хвалили. Ему всегда хотелось говорить добрые слова. Когда я говорила: «Гриша! Ты был потрясающий.» Он так расцветал. «Да! Ты так считаешь?»
Внутри этот человек был героем-любовником, внутри него помещался огромный мир мощного интеллекта, сильный характер настоящего мужика, а внешне — толстый, с тиком... Колоссальная внутренняя работа над собой шла у него постоянно, и, в итоге, ни я, ни, возможно, зрители, уже не замечали, что он толстый, что иногда дергается, что у него полный рот дикции.
Иногда я не понимала, о чем он говорит: «Нет, ты мне скажи всё сначала!» Он добродушно хохотал и повторял все снова. «Слушай, ты знаешь, меня таки стали узнавать», — говорил он. Но в этом не было того мерзкого самолюбования, которое я замечаю у многих наших телеведущих. Он как бы делился радостью, но очень тихо. Был счастлив, но никогда не чувствовал себя звездой.
Он знал всё. Гриша действительно знал всё. Я всегда была уверена, что если он сказал так —проверять не надо. Не знаю, смог ли он до конца раскрыть свой талант, работая в «Летучей мыши» и у нас: мне всегда казалось, что его ждет еще что-то, и он должен идти всё дальше.
Помню момент — они должны были с Толей Малкиным ехать в Ригу, а Гриша пришел ко мне и говорит: «Слушай, у меня что-то так с позвоночником плохо. Малкин обидится на меня, если я не поеду? Я должен ехать в Питер, там мне помогут.» Я очень расстроилась, потому что Гриша никогда не жаловался на здоровье, такой он был человек. Толя очень заволновался. Гриша вернулся — вроде лучше. Потом началась эта жуткая череда, которая привела к катастрофе.
Ира Федорова, вдова Святослава Николаевича, просила меня написать главу воспоминаний. А я ничего не помню, кроме последних месяцев, когда Федорова травили, и когда он погиб. Мы были тогда на протяжении трех месяцев всё время вместе, когда его снимали. Поэтому я Федорова помню только мрачным и затравленным... С Гришей совсем другая история, веселая история. Последний раз мы виделись, когда он уже был болен. Мы собирались у нас на даче в Алабино, приехало человек 50-60. Гриша тоже присоединился к нам, он был очень смущен — с остриженными волосами, с огромным букетом. Но, на мой взгляд, он стал очень красивым. И я это ему сказала совершенно откровенно, а не только потому, что хотела сделать ему приятное. Он: «Чего ты врешь?» — «Нет, я не вру, правда.» У него было очень хорошее лицо. Потом звонит мне: «Слушай, я думал, что ты мне врешь. Тут мне некоторые дамы сказали, что эта «стрижка» мне очень идет».
Потом мы мечтали, чтобы он приехал на запись. Он тоже ужасно этого хотел, хотел приехать раньше. Мы снимали огромную итоговую программу, для этого нужны были силы. «Ты думаешь, мы получим госпремию?», спрашивал Гриша. Действительно, передача получила все мыслимые и немыслимые награды... И это во многом его, Гришина, заслуга.

Кира Прошутинская
Ответственный квартиросъемщик

Маме семнадцать лет, она стоит в окне Бакинской женской школы № 134 и улюлюкает вслед моему будущему тридцатилетнему папе...
Гришу я всегда воспринимал как своего ровесника. Хотя старше его на двадцать два года.
Когда встал вопрос о Ведущем «Старой квартиры», естественно, хотелось, чтобы тот был человеком, помнящим первые послевоенные годы. Анатолий Григорьевич Малкин перебрал многие кандидатуры весьма достойных людей: кто-то не мог, кто-то не подходил, кто-то отказался... Уже был готов сценарий, работали режиссеры (одним из которых был Гурвич!), делались декорации, а Ведущего у нас до сих пор не было. Тянули, тянули, но надо было наконец снимать. Гриша к тому времени был своим человеком на ATV, еженедельно вел культурные новости «Времечка», и Малкин решил — пусть первую программу проведет Гриша, а там посмотрим...
Не знаю, как других, меня Гриша убедил, что лучшего Ведущего нам искать и не надо, тем, как он начал программу. Он сразу понял, что вступительный монолог, написанный в сценарии, человек его возраста произносить не может, — в 1947 году Гриша еще даже не родился. Он так и начал: «Что представляет для меня сорок седьмой год — ничего. До моего рождения, до моего появления на свет остается еще десять лет. Моей маме семнадцать, она стоит в окне Бакинской женской школы № 134 и вместе с другими девочками улюлюкает вслед моему будущему тридцатилетнему папе...» И с этой чистой, искренней интонации началась «Старая квартира».
Много раз впоследствии я был свидетелем того, как Гриша вел беседы о, казалось бы, далеких от него событиях так, как будто был их свидетелем и даже участником. И тут дело не только в его глубоком образовании и широкой начитанности. Как истинный гуманитарий он воспринимал историю очень лично, понимал, что он, Григорий Гурвич, дитя этой истории, и все, что было до него, входит в его биографию, имеет к нему непосредственное отношение. Тем более то, что происходило в стране, где он родился. Вот почему он так заинтересовано расспрашивал собеседников о том или ином событии, и они, чувствуя его неравнодушие к их бедам и радостям, становились открыты и откровенны.
Рискну сказать еще об одном его качестве, которое располагало к нему самых разных собеседников. У одного из проницательнейших писателей Юрия Карловича Олеши в «Зависти» есть такое замечание: «Было очень приятно видеть его по двум причинам: первая — он был известный человек, и вторая — он был толст. Толщина делала известного человека своим». Рядом с Гурвичем одинаково комфортно чувствовали себя и энциклопедист Кома Иванов, и ткачиха Валентина Гаганова, и писатель Искандер, и крановщик Грим, сидевший в психушке вместе с генералом Григоренко... Думаю, Гриша не обиделся бы на меня за намек на солидность его фигуры. Да они сам неоднократно это обыгрывал на сцене. Однажды, в начале передачи Гриша должен был появиться в «квартире» якобы из-под дождя. Он вошел с черным зонтиком, в сером макинтоше, на голове у него была шляпа, а на носу круглые очки в толстой оправе — ни дать, ни взять герой советской кинокомедии тридцатых годов, эдакий забавный интеллигент, «рассеянный с улицы Бассейной». Своим типажом Гриша вписывался во все времена, он был абсолютно органичен в «Старой квартире». Поэтому-то я и относился к нему как к своему ровеснику. Порой он даже поправлял меня в моих воспоминаниях, потому что лучше знал историю, — все-таки имел два гуманитарных образования супротив моего одного железнодорожного... Еще одно слово подходит к Грише — уютный. Что, сами понимаете для ответственного квартиросъемщика качество необходимое. Когда он садился рядом, у собеседника сразу пропадало напряжение, исчезала настороженность, он понимал, что с этим человеком можно быть абсолютно спокойным.
Однако не надо Гришу представлять как такого размягченного всепрощающего душку. В «Старой квартире» мы проходили такие времена и сталкивались с такими персонажами, которые требовали жесткой оценки. Сложность заключалась в том, что мы были не в суде, а в обычной квартире, на кухне и тон разговора должен был соответствовать этим условиям. И Гриша умел находить золотую середину между откровенным обозначением своей гражданской позиции и соблюдением законов гостеприимства, обязательными для хозяина квартиры. Он прекрасно импровизировал внутри каждого сюжета, дополняя и окрашивая его своим юмором, неожиданными поворотами мысли, тонкими философскими замечаниями. Театральный, эстрадный, литературный опыт был всегда при нем. Рассказывая о 1948 годе, мы решили воспроизвести, реконструировать один из самых драматических моментов печально знаменитой сессии ВАСХНИЛ, когда Лысенко и его клевреты громили генетику. Буквально разыграть несколько страничек стенограммы на сцене, а зал должен был выполнять ремарки: «аплодисменты», «крики возмущения», «возгласы «Да здравствует товарищ Сталин!»... Трудность заключалась в том, чтобы внятно объяснить залу условия игры. И Гриша на ходу нашел очень короткую и ясную формулу: «Чтобы лучше понять то время, попробуем привить чуму на себе». Зал сразу все понял и прекрасно сыграл эту роль. Правда, потом, когда мракобесные речи с трибуны закончились коллективным пением «Интернационала», всем стало немного не по себе. Но в этом и был результат «коллективной художественной психотерапии», если так можно обозначить наш эксперимент.
Завершали проект «Старая квартира» — 1947-2000» мы уже без Гриши.
Но работа продолжилась — нас попросили, чтобы передача не исчезла из эфира. Это совпадало и с нашим мнением. В результате четырехлетней работы был создан огромный исторический видеоархив, в основе которого лежали уникальные народные мемуары о нашей послевоенной жизни, этот архив нуждался в осмыслении, дополнении, классификации... И мы придумали «Новую старую квартиру», в которую придут и те, кто уже побывал у нас в гостях, и новые персонажи. Вместе с ними будем просматривать старые сюжеты, добавляя их новой информацией, пытаясь взглянуть на то или иное событие уже из нового века...
И тут произошло нечто, чего я, например, не мог предположить. Мы в студии начинали какую-то тему, потом включали телевизор и смотрели, что по этому поводу было в «Старой квартире». То есть передавали слово Грише Гурвичу. После этого действие снова возвращалось к нам, и мы завершали обсуждение. Когда я уже дома смотрел это по своему телевизору, меня ошеломила полная иллюзия участия Гриши в новой передаче. Ведь телезритель смотрел все это на одном экране, и то, что видел, воспринимал как единое сценическое пространство: в кадрах из «Старой квартиры» рядом с Гришей видел ведущих, сидящих сейчас в квартире новой на тех же знакомых табуретах и стульях, которыми было обставлено наше прошлое жилье... Гриша активно участвовал в сюжете — таким образом, творческая жизнь ответственного квартиросъемщика «Старой квартиры» продолжалась. Мы снова были вместе!
И так будет всегда.


Виктор Славкин
С любовью и уважением

Постановщик, режиссер ведущий, педагог и, наконец, хозяин театра и труппы. Гурвич состоял из парадоксов
Гриша был еще студентом, когда мы познакомились с ним. Он приходил в театр имени Маяковского к Андрею Александровичу Гончарову, нашему главному режиссеру. Потом, когда он уже окончил институт, он даже поставил в нашем театре спектакль, очень милый, симпатичный, юношеский спектакль о молодых людях. К сожалению, он шел недолго.
Мы обожали его капустники. Вся московская и ленинградская театральная элита рвалась на эти вечера и буквально захватывала в кольцо Маргариту Александровну Эскину и Люсю Черновскую, выпрашивая приглашения. Гришины капустники были очень веселыми, остроумными, изобретательными. Гриша сам обладал огромным чувством юмора. Причем его юмор не был злым и жестким, он был добрым. И это в сочетании с уважительностью к людям притягивало к нему, как магнитом.
А потом Гриша организовал свой театр под названием «Летучая мышь». И располагался он сначала в Гнездниковском переулке буквально в двух шагах от нашего дома. Шутя, мы называли «Летучую мышь» нашим дворовым или придворным театром.
Конечно, мы бывали на всех премьерах. Он даже считал нас чем-то вроде талисмана, говорил, что, если мы не придем, то спектакль пройдет плохо. Что-то в его спектаклях очень нравилось, было в них нечто ностальгическое, щемящее, как в «Я стэпую по Москве». Гриша подобрал очень профессиональную труппу с поющими и танцующими актерами. Многие из них сейчас стали известными артистами, много играют и снимаются в кино.
Довелось нам и поработать вместе. Мы были заняты у него в телевизионном фильме «Звездная ночь в Камергерском». Работать с Гришей было одно удовольствие. Он любил артистов, может быть потому, что и сам был в какой-то степени артист и понимал всю актерскую кухню изнутри. Он видел и вращался среди разных, порой очень жестких режиссеров и нам казалось, что он не хотел быть таковым. Он шел навстречу артистам. Никаких разногласий в нашей совместной работе не возникало и возникнуть не могло. То, что он предлагал было симпатично, обаятельно, смешно и убедительно, что надо так и только так. И мы, и Эма Виторган и Алла Балтер, и наши сыновья — все мы с такой любовью делали то, что он хотел, любое его предложение хваталось на лету. Слово «конфликт» даже не ночевало в наших отношениях. Была только любовь и уважение друг к другу. Все, что связано с Гришей, вызывает самые теплые, самые светлые воспоминания. Мы очень уважительно и любовно относились друг к другу, как самые дорогие и близкие. Гриша — светлое пятно в нашей жизни. Его уход из жизни — это колоссальная потеря. Талантливых людей много, но Григорий Гурвич был один и по внешнему облику, и по характеру, и по своей яркой индивидуальности и по тому, что он делал. Он создал свой особый жанр — синтез драмы, оперетты, мюзикла. Нам кажется, что ни до, ни после никто ничего подобного не делал.
Светлана Немоляева, Александр Лазарев
В его театре хотелось состариться и умереть

Мне очень хотелось выступить на юбилее. Это же мой театр, я же имею к этому празднику непосредственное отношение! Почему же меня не выпускают на сцену? Номер сыроват правда, да ладно. К тому же Гриша был, по-моему, рад моему приходу, хоть и без приглашения, обещал выпустить на сцену. Вот я и жду в плаще и шляпе за кулисами, нетерпеливо шаркая набойками на туфлях. Сейчас, сейчас... Но что это? Гурвич прощается со зрителем, дают занавес. Ну, уж нет! Не знаю, кто тебе втемяшил в голову, что Угол — говно, и ему не место сейчас на юбилейном вечере театра, из которого он ушёл в самый критический момент после гастролей в Париже, уверен, что сам-то ты так не думаешь. Я выхожу и перед закрытым уже занавесом работаю степовый номер. Аплодисменты, смех...
Сколько их было, аплодисментов, смеха. Казалось, что мы настолько к ним привыкли, что немного обнаглели. Переход с капустнической сцены Дома актёра в подвал на Гнездниковском прошёл как-то незаметно, а для меня тем более органично — это же моя родная сцена Учебного театра ГИТИСа. Я мог пройти по ней с завязанными глазами.
Могу сказать определённо — мы были счастливы. Гурвич писал что называется «на меня», разрешая при этом импровизировать. Когда импровизация получалась и зал взрывался от хохота, он прыгал от радости за кулисами так, что сцена сотрясалась — вес у него был всегда не маленький. И ведь жанр интеллектуального кабаре рассчитан, так сказать, на определённого зрителя, не привыкшего ярко выражать свои эмоции. Но везде, где бы мы не играли этот спектакль, был успех. Среди актёров царил истинный дух партнёрства. Театр представлялся праздничным, живым и пенящимся, в него не приходили, в него бежали, летели. В нём хотелось состариться и умереть. К сожалению, это случилось раньше, чем я думал.
Нет, я не поссорился с Гурвичем. Для этого мы слишком друг друга любили. Были досадные недоразумения, была, как мне казалось, ревность к телевидению. Именно тогда началась моя программа «Оба-на!». Кстати, он тоже потом сделал несколько телепроектов. Кто-то сказал, что мы никогда бы не ужились вместе — мы оба лидеры. Ерунда. Когда каждый занят своим делом, это и называется театром. Я был актёром, он автором и режиссером. Я благодарен ему и мне его не хватает.


Игорь Угольников
* * *

Гриша, Гришенька, Григорий Ефимович! Так же, как и тебя, зовут моего отца — Григорий Ефимович Голуб. Я всегда вздрагивала, когда слышала эти два имени, потому что они для меня очень родные... Григорий Ефимович Гурвич, Гришка — так мы называли тебя — большого, смешного, талантливого, очень остроумного человека. Ты ушел, а в памяти так все ясно, будто вчера был вечер в Доме актера, и мы делали капустник под твоим руководством, с твоими стихами и тонко выбранной мелодией, было весело, потом выпивали, опять острили, и так, нам казалось, будет всегда... Ах, как несправедливо! Прости, и только один раз вздохну, потому что трудно просто вспомнить... Первый капустник в Доме актера, тот самый первый, который ты написал в Старом Доме на Тверской, тогда улице Горького. Потом будет много других, и после пожара в Новом Доме. А это был первый. Я играла работника железнодорожного транспорта. Когда я получила текст, мне он показался несмешным, но ты сказал, как я должна это говорить, и реакция была оглушительна. Табаков чуть не упал со стула от смеха, Марк Захаров смеялся на весь зал. Это был настоящий успех у каждого из нас: Симонова, Трехлеб, Васильева, Илзе и др. Теперь, оглядываясь назад в тот вечер Старого Нового года, я понимаю цену счастья, радости, совместной работы и того самого успеха. Ты дал многим путевку в жизнь. После твоих капустников тебя самого взяли ведущим на телевидение. У тебя всегда были уникальные знания, и передача «Старая квартира» стала самой любимой благодаря тебе. У тебя легкая рука, большое сердце и очень большой талант. Такие вещи не забываются. Такие вещи всегда приводятся в пример. Такими вещами гордятся, что я знала этого человека. Я с ним делала одно дело, хотя капустник делом вроде и не назовешь... Спасибо тебе, родной Гришуня, я была счастлива, общаясь с тобой.

Твоя МАРИНА ГОЛУБ
Выступление перед спектаклем «Чтение новой пьесы» Григория ГУРВИЧА

Недавно мы были в Польше, где жанр подвального кабаре никогда не умирал, всегда дышал вольно и глубоко. В частности, там есть такой театр - «Атенеум», и руководит им знаменитый в Польше Войцек Лунарский, поэт, бард, конферансье, режиссер. Он выходит перед таким маленьким красным занавесом с розой в петлице, такой шикарный, седовласый, веселый поляк и говорит: «Мы с Вами возвращаемся к стилю ретро, я напомню что такое старый стиль.
Это, разумеется, красивые женщины, остроумные, блистательные мужчины, элегантные костюмы и, самое главное, бурные овации во время появления на сцене художественного руководителя театра. Я, пожалуй, выйду еще раз».
Маленькая, казалось бы, страна Польша, а какой юмор.
В начале нашего с Вами века в стране, в которой мы живем, наблюдался взрыв интереса к новому театральному жанру, аналогичного которому страна до сих пор не знала. Этот жанр называется театр-кабаре, или театральное кабаре, или просто кабаре. Если сидящий в зале человек слышит слово «кабаре», то в его сознании, у большинства, полагаю, возникает в сознании непроизвольно, он не виноват в этом, образ такого заведения в порту, я думаю. И там в полном дыму танцуют полуголые одалиски, а на втором этаже их ждут пьяные матросы в нумерах. Я сразу хочу сказать, я против такого развлечения ничего не имею, считаю его по-лез-ным и обязательным. Но дело в том, что у нас в стране театральное кабаре исторически нечто глубоко другое. Надо сказать, что вообще это довольно грустный театр, хотя в нем всегда много смеялись. Но причина его происхождения на свет достаточно грустна, ну грустновата. Он родился в эпоху двух русских революций в 1908 году, когда атмосфера к шуткам, казалось бы, не располагала.
Вот представьте себе в стране идут демонстрации, забастовки, восстание по национальным окраинам, пустеющие полки магазинов зияют, и все ждут погрома. Я имею в виду 1908 год, извините. И в этой атмосфере, в Москве, появляется театр, который призван, людей развлекать и никакого парадокса в этом нет. Нет. Действительно, в любой стране, где люди начинают бешено делиться, люди, которые вчера еще шутили над политикой на кухне, вдруг, понимают, что они делятся на левых, на правых, на кадетов, анархистов, большевиков, неформалов. И, потеряв чувство юмора, несомненно, они борются друг с другом до последней капли крови. Это их право, это их доблесть. И вот в таком обществе кто-то всегда берет на себя нелепую задачу веселить. Это наивно, тщетно, но неизбежно. Потом, в исторической перспективе выясняется, что это сделать не удалось, но, живя в этом обществе, люди этого не понимают. В таком обществе открывается театр-кабаре. Так было во Франции, в Германии и вот у нас. Первый такой театр назывался «Летучая мышь» и располагался он вот здесь. Представьте себе, что мы с Вами находимся в помещении первого в России театра — кабаре, который назывался «Летучая мышь». Это тот самый зал, это те самые ложи, то самое фойе, и та самая дверь. Мало того, совсем невероятно, но факт: никогда не менялся адрес этого дома. Рядом, до недавнего времени, была улица Горького, вокруг пока еще улицы Готвальда и других замечательных людей, а здесь всегда был Большой Гнездниковский переулок, мало того, всегда был дом номер десять. Сносы, переносы, перестройки, бомбы, взрывы, геноциды. Дом номера и адреса не поменял.
В этом помещении, в этом подвале, всегда был театр. Это невероятно. Вообще все российские кабаретные театры располагались в подвалах. Это не от бедности, как сейчас бывает с театрами-студиями, это от того, что подвал доброго старого русского дома — место, где абсолютно не слышно, когда на улице стреляют. Это отдельный закрытый мир, куда отдалялись, и, я думаю, туда удалялись по этой эстетической причине. Мы — в подвале. Всегда были эти кресла. Я предполагаю, что этот патриотический цвет кресел был другим, как и качество кожзаменителя, и, кстати, чистота пола, но в целом, это то самое место. Над нами десять этажей особняка Нирензее, первого русского небоскреба, между прочим. Архитектор Нирензее строил этот дом для богемы. Он полагал, что здесь будут жить артисты, артистки, поэты, литераторы, художники. Так оно и было, поэтому ни в одной квартире не спроектировал кухни. Это такой странный каприз, концептуальный. Предполагалось, что человек искусства не должен себе готовить, от волос актрисы не должно пахнуть луком — что он там себе придумал, что он себе навоображал, этот немец. Чудно пахнет луком от волос любой актрисы, обычный нормальный запах. Странный дом. Я бывал в этих квартирах. Рядом с гобеленовыми стенами, с шикарной лепниной полуколонн люди, теперь уже, впихнули плиты, туалеты, ванны, в коридорах витают бешеные запахи. Но тогда кухонь не было, зато на крыше были летний кинотеатр, ресторан, зимний сад. И по звонку, потому что кнопка была в каждой квартире, могли вызвать к себе на дом завтрак, обед, ужин. Правда, кнопки я еще застал, кое-где, остались.
В подвале работал театр кабаре. В начале на сцену выходил толстый человек в смокинге, говорил какие-то слова. Это, как видите, удалось восстановить. В углу сидел оркестр, и он так же был одет. В двадцатом году «Летучая мышь» покинула страну, приземлилась сначала в Париже, потом на Бродвее в Нью-Йорке, объехала весь мир и со смертью Н. Балиева, а создателем был Никита Балиев, вырастивший этот театр из капустников МХАТа, и его друг и соратник Тарасов, артист МХАТа, театр закрылся.
Теперь мечтается не навсегда. Я далек от мысли что нам , мне и моим товарищам, удалось открыть секрет производства этого жанра, такого короткого философского анекдота, что ли, сценической миниатюры, смешной, грустной и музыкальной одновременно. За ними стояла вся культура XIX века, непрерывно развивавшаяся, за нами — руины, тут хвастать нечем. Но, тем не менее, распавшуюся связь времен надо пытаться как — то восстанавливать. Я думаю, главная задача человека, который полагает себя интеллигентом, — в этом. Итак, «Летучая мышь» исчезает из Москвы в 20-м году. На кого хватило программок, я прошу посмотреть на фотографию оставшуюся нам от этого театра с заглавием «Чтение новой пьесы». ЭТО имеет отношение к сюжету. Так называется фотография, так называется книжка, так называется пьеса, которую вам сейчас доведется увидеть.
Есть некая тайна, произошедшая на этой сцене семьдесят лет тому назад. Этот театр сфотографировался так вот на прощание. Он из Москвы не уехал, не сбежал, я бы сказал, исчез. Какая-то мистическая история, что-то произошло, загадочное и таинственное, воля Ваша, на этой сцене без малого семьдесят лет тому назад. Что произошло? И что за пьеса на руках у человека, который сидит там на полу. Вот на это тему мы с вами и порассуждаем....

Я желаю вам приятного просмотра. Григорий ГУРВИЧ
Браво, меценаты!

Найти этот дом очень просто. Значит, так: идете от Пушкинской площади по Тверской к центру. Сразу за «Кондитерским» сворачиваете направо под высокую арку и оказываетесь в гулком, похожем на ущелье Гнездниковском переулке. Серый, в узком переулке кажущийся небоскребом дом напоминает о модерне начала века и о театре-кабаре «Летучая мышь» тех же времен. Театре, выросшем из капустников Художественного театра, на которых выступали Станиславский в качестве... директора цирка, Шаляпин и Сулержицкий, изображавшие борцов, Немирович-Данченко, неожиданно для всех дирижировавший оркестром. Впрочем, и сам Рахманинов не отказывался здесь брать в руки дирижерскую палочку. Развлечения богемы? Но почему тогда так нешуточна оценка Станиславским продолжения этих «развлечений» в «Летучей мыши»: «Московский Художественный театр дал отростки не только в области драмы, но и в другой, совершенно противоположной области — пародии и шутки». Вот так — отросток Художественного театра! Отросток, теперь скромно прозябающий на задворках эстрады...
Но к чему эта экскурсия? «Летучей мыши» там сейчас не найти. Правда, зал сохранился, и даже как театральный — здесь разместился учебный театр ГИТИСа. Впрочем, традиции «Летучей мыши» окончательно никогда не умирали, самовозрождаясь в театральных капустниках, веселых, милых, однако широкого резонанса не получавших, наверное, потому, что на общественный резонанс они и не были рассчитаны. Но с середины 80-х годов эти капустники перестают быть таким же атрибутом внутритеатральных празднеств, как домашние пироги, все более становясь театральным явлением. И связано это прежде всего с режиссурой, превращавшей набор интересных актерских номеров в целостный спектакль. Режиссер, сумевший сделать это,— Григорий Гурвич, «человек-капустник», как представляют его друзья, Он организовывал ставшие уже преданием юбилеи: 77-летний — «Летучей мыши» в 1985 году, вечер «ИЛ-86» («Иллюзия-86»), КВН-87, о которых солидные мужчины рассказывают, перебивая друг друга, вспоминая пропахшие нафталином фраки, и мышиные бега, и сюрпризы в лифте, и регистрацию «пассажиров» на «ИЛ-86», и леденцы, раздаваемые «стюардессами», и... В общем, они вспоминают... себя в этих спектаклях: свое неожиданное участие в действии, свой восторг, удивление, настороженность, растерянность. Но что взять с непрофессионалов? Для них любая игра — праздник, потому что внове. А тут сказка наяву, с тротуара Тверской — на бал Воланда, летаешь в небе, сидя в Доме актера. Но, пожалуй, едва ли не более дороги эти спектакли актерам. Потому что для них это возможность попробовать себя в новом амплуа, в концертном номере, в эксцентрике. Все эти чудеса бывали раз в году, обычно приурочиваясь к празднованию старого Нового года. А если создать театр-кабаре, такой, какими были когда-то «Летучая мышь» в Москве, «Кривое зеркало» в Петербурге? Неизвестно, кому первому, пришла в голову эта мысль, но как бы то ни было, сейчас вокруг Г. Гурвича сплотилась группа единомышленников, готовых «пробивать» идею театра-кабаре и создавать его. Чем привлекла их идея?
— Прежде всего это театр для актера,— говорит Григорий Гурвич. — Место, куда способный артист придет, зная, что сможет показать все, на что способен. Поэтому я за то, чтобы основная часть артистов работала здесь по договору. Более того, это должно быть место, где может попробовать себя вокалист, музыкант, танцор как актер. Пусть они выступают в своем основном качестве, но в спектакле с драматическим сюжетом. Талант — личность, поэтому он всегда (почти всегда) многогранен. Шаляпин, Рахманинов не считали зазорным выступить в зрелище такого рода... Я не верю, что подобная — возможность не заинтересует современную творческую интеллигенцию. Причем выигрывает и театр, становясь поистине искусством синтетическим.
— Кто играет, понятно. Остается выяснить: что?
Во-первых, могут ставиться сатирические обозрения на злобу дня, которые идут столько, сколько злоба дня таковой остается... Во-вторых, думаю, должен остаться так же, как это было у Балиева, классический репертуар. К примеру, «История одного города» Салтыкова-Щедрина — чем не материал для современной постановки? В-третьих (а может быть, и во-первых), существуют современные драматурги-сатирики. Основной стилевой стержень — пародия. Остроумная, смешная.
— Замысел, конечно, интересный, но...
Я не вижу причин, по которым мы не мог ли бы ужиться под одной крышей с учебным театром ГИТИСа. Возможны и другие варианты. Спектакли идут с семи часов, вечера. Мы же предполагаем показывать свою программу после окончания спектаклей в других театрах, то есть после десяти часов вечера.
Ночной театр?
А почему бы и нет? Прекрасная возможность обсудить только что прошедшие спектакли, узнать последние новости художественной, театральной жизни... Три-четыре раза в неделю это посильно.
Вам не кажется, что этим резко сужается круг потенциальных зрителей?
Я не спорю, не для всех удобно, но круг зрителей в любом случае очень широким быть не может: чтобы посмеяться пародии, нужно знать ее объект. Определенная подготовленность должна, быть.
Зал на 250 человек. Спектакли 3-4 раза в неделю. Значит, либо очень дорогие билеты, либо...
...финансовый крах. Поэтому мы и ищем мецената.
На такой неопределенной ноте мы и закончим пока рассказ о «Летучей мыши-2». Но адрес, где когда-то ее предшественница расправляла свои перепончатые крылья, советую запомнить — вдруг меценаты найдутся...

Ж. ВАСИЛЬЕВА
P. S. Пока материал готовился к печати, меценаты нашлись. Ими стали Театр имени Ермоловой и организующийся на его базе культурный центр Фрунзенского района. И теперь в здании театра имени Ермоловой, там, где на втором этаже старожилы помнят кафе «Марс», развернулась перестройка в самом буквальном значении. Убираются колонны, расширяется помещение, чтобы «Летучая мышь-2» могла взлететь. Первые полеты обещают к Новому году
«Литературная газета». 26 октября 1988 г.
В подвале дома своего

В театре-кабаре «Летучая мышь» — премьера. После некоторого перерыва в забытый всеми подвал театра ГИТИСа вернулся столь же забытый жанр кабаре. И — самый настоящий аншлаг.
История «Летучей мыши» прервалась в 1920-м, когда театр был закрыт и труппа Никиты Балиева эмигрировала почти в полном составе. Распавшуюся было связь времен восстановил на том же месте и под той же эмблемой режиссер Григорий Гурвич.
Москвичей трудно удивить рождением нового театра. Но судя по наплыву публики в Большом Гнездниковском переулке, зрители среагировали не на новое название. Значит, помнят.
Очнувшись от летаргического сна, «Летучая мышь» тоже попыталась припомнить, что он проспала. Премьера называется «Чтете новой пьесы». Актеры, не догадывающиеся о скорых переменах в судьбе, получают в руки пьесу-предсказание и проигрывают ее прямо по ходу читки. Несутся в лихом канкане 20-е и 30-е, 70-е и 80-е ...Старый новый жанр особенно увлекал, когда сохранял верность «хорошо забытому старому» — кабаретной буржуазности. И заметно сникал, приближаясь к изрядно надоевшему новому —- театральной публицистике.
Но было смешно. И грустно тоже было. И еще очень уютно в игрушечном зале — свидетеле старых добрых времен.
Думаю, коллективу новой «Летучей мыши» предстоит еще много прекрасных открытий в прошлом. Тем более что дома и стены помогают. Ну, а что касается «закрытий» — их, надеюсь, в историческом подвале ГИТИСа «буржуазному» жанру кабаре пережить больше не придется.


Натан ЭЙДЕЛЬМАН.
«Московские новости».
25 июня 1989 г.
После 69-летнего перерыва открывается театр-кабаре «Летучая мышь»

Вместе с ним возвращается к жизни уникальный жанр, соединяющий в себе пародии, музыкальные номера, трагифарсовые сценки, танцевальные миниатюры, клоунские репризы, Автором жанра, первым режиссером, первым конферансье «Летучей мыши» был артист Художественного театра Н. Балиев.
Труппа театра, покинув Россию в 1920 году, блестяще выступала в Париже и Нью-Йорке. Возрожденная «Летучая мышь» откроется спектаклем «Чтеше новой пьесы» — это последняя пьеса, сыгранная старой труппой на российской сцене. Свое помещение возрожденному театру-кабаре с 1 по 10 августа, предоставляет Театр имени Ермоловой.

«Московская правда». 30 июля 1989 г.
Большой театр, малый и совсем маленький

Может, пора уже писать о чем-нибудь приятном?.. Хотя бы на время летних отпусков... К примеру — яйца подешевели. Смотришь и не веришь - 123 рубля.
Штучка? — спрашиваю.
Нет, — отвечают, десяток.
Беру сотню.
И все же эта приятность из области примитивных животных ощущений. А хочется чего-то одухотворенного. И совершенно необязательно, чтобы богатые тоже плакали. Есть же варианты, когда бедные тоже хохочут!.. Во-первых, это калорийно, а во-вторых, когда много хохочут - меньше стреляют. Это как гений и злодейство. Так вот, я хочу сказать несколько приятных слов о маленьком театре. О Большом уже все сказано, о Малом тоже. Маленькие театры пока не имеют такого паблисити и поэтому вынуждены лицедействовать не просто хорошо, а блистательно. Кстати, труппа «Лицедеи» Вячеслава Полунина именно блистательна. И не блеском люстр и позолотой ярусов, а ювелир-ностью замысла и исполнения. То же можно сказать и о маленьком московском театре-кабаре «Летучая мышь» под руководством Григория Гурвича.
У них в труппе всего 10 человек и два спектакля - «Я стэпую по Москве» и «Чтете новой пьесы». Но как это сделано!..
Многие спектакли маститых театров, как на китах, стоят на Чехове, на Толстом, на Островском, на Шекспире... И это замечательно! Супротив Шекспира кто же выстоит?.. Разве что Шиллер.. .с Арбузовым.
Спектакли маленькой «Летучей мыши» придуманы и исполнены в жанре, который и определить-то точно нельзя: поют, но не оперетта, танцуют, но не балет, острят, но не скетч, валяют дурака, но не балаган. Это все месте и на очень высоком уровне.
И зальчик-то - всего ничего - 250 мест в подвале бывшего дома Нирензее, где бывший театр «Ромэн», где учебный театр бывшего ГИТИСа (ныне РАТИ). Зальчик арендуют.
Нет, нет, Боже упаси, это не намек к отцам и дядюшкам города!..
А, впрочем, если даже и намек, ну и что?
Просто хочется ходить в маленьком театр, где труппа у себя дома. Когда принимают дома в обжитой малометражной квартире с бабусей на антресолях, это лучше, чем в гостиничном люксе с пальмой в кадке. Маленький театр принуждает к искренности. Слишком все рядом, и фальшь и халтура несовместимы с такой близостью зрителя -промазать традиционно гнилым помидором практически невозможно. В Большом театре -поди докинь!
Да, да, я понимаю, гнилых помидоров нынче не бывает, они называются н/станд. и идут нарасхват в борщи и соусы. Считайте, что в данном примере помидор - театральная аллегория.
Так вот, в театр «Летучая мышь» можно спокойно идти без аллегории - просто с женой, мужем или просто так. Впрочем, чего это я так распинаюсь, словно у меня в этом театре кузина?.. Да чтоб мне провалиться в оркестровую яму! Знаете, бывает, посмотришь фильм, прочтешь книгу или окунешься в теплое море и, впав в восторг, убеждаешь ближних немедленно посмотреть, прочесть и окунуться. То есть подначиваешь не к мордобою, а к чему-то приятному... Собственно, я с этого и начал.

Юрий СОКОЛОВ. «Известия». 7 июля 1993 г.
Гурвич «переиграл» Фриша на свой манер

Уже более восьми лет в Москве играет свои спектакли возрожденный театр-кабаре «Летучая мышь». В крохотном зале в Большом Гнездниковском переулке каждый вечер с аншлагами идут яркие и незабываемые музыкальные представления: главный режиссер Григорий Гурвич внедряет в столице культуру мюзикла. Легкомысленные отрывки из знаменитых бродвейских постановок, забавные пародии и музыкальные номера давно уже стали визитной карточкой этого театра. Однако Гурвичу, похоже, этого мало, и в год своего 40-летия он решил выступить в немного неожиданном для себя амплуа — поставить серьезный спектакль по вполне конкретной интеллектуальной пьесе. В качестве исходного материала была избрана «Биография» Макса Фриша. Разыгрываемая ситуация на первый взгляд проста, но в то же время совершенно фантастична. Умирающему психологу-бихевиористу Ганесу Кюрману в предсмертном бреду является некто, который называет себя Регистратором и говорит, что при желании тот мог бы «переиграть» всю свою жизнь, изменить ее к лучшему, быть может, даже продлить. Кюрману выпадает редкая удача, и он с энтузиазмом принимается заново монтировать увлекательный фильм, сюжетом которого является его жизнь.
Ну а поскольку на этот раз фильм «монтируется» в музыкальном театре, он и сам становится музыкальным. И далее все развивается по законам жанра. Первым делом изменяется название: «Вам позволено переиграть!», — говорит Регистратор Михаил Богдасаров. Именно «переиграть», потому что жизнь — это театр, в котором каждый актер стремится стать «звездой», а Кюрман так и не смог этого достигнуть, поскольку в свой «звездный час» совершил величайшую ошибку жизни, по крайней мере он так считает. Поэтому теперь ему кажется, что надо всего лишь переиграть несложный сюжет, на деле же -потягаться с самой судьбой.
Атмосферу этой постоянной игры художник-оформитель Яся Рафикова создала, нарядив всех действующих лиц в черно-белые «шахматные» костюмы. В том же стиле выполнены и декорации! В шахматы же играют и главные герои, чтобы сгладить двусмысленность ситуации своего ночного знакомства. Только Владимиру Еремину в роли Кюрмана и Инне Агеевой или Елене Чарквиани в роли Антуанетты позволено выйти за рамки черно-белой расцветки окружающего мира, облачиться в другие тона. «Это — пешка, ходит только вперед, а это — королева, ей позволено все...» Так кем же быть в этой жизни: пешкой или королевой? Жертвой обстоятельств или хозяином положения?
Ганес Кюрман уверен, что ему удастся все исправить, он упорно раз за разом проигрывает все ключевые моменты своей жизни, отказываясь смириться с тем, что обстоятельства постоянно подчиняют его. Чтобы как-то отвлечь зрителя от определенной зацикленности главного героя на себе самом и его несложившейся семейной жизни, режиссер вводит в спектакль музыкантов. Фриш, наверное, очень бы удивился, если бы узнал, что в доме Кюрмана постоянно находилось такое огромное число гостей, которые к тому же все время пели и танцевали.
Но дело в том, что в свое время Гурвич противопоставил «Летучую мышь» окружающей действительности. Тогда он заявил: Если в реальности мы и сталкиваемся постоянно с мраком и «чернухой», это не значит, что то же самое должно происходить и на сцене». В своей последней постановке режиссер воплотил этот принцип: главный герои сосуществует с театром, который располагается прямо в его собственном доме. Кюрман все утяжеляет и драматизирует, музыканты в песнях дают ответы на мучающие его вопросы, и кажется, что сумей он понять их подсказки, и... Но для него они только фон, на котором профессиональный психолог занимается самокопанием.
Зато неотягченному бихевиоризмом сознанию слушателя песни, что группа «Несчастный случай» написала специально к этому спектаклю, могут сказать действительно многое. Неординарные слова и музыка как нельзя более соответствуют нереальности разыгрываемой ситуации. Неожиданные образы: Амур — «мальчик с рогаткой» или Архангелы — «под каждым крылом по обрезу» — в отрыве от контекста кажутся какой-то сюрреалистической бессмыслицей. Но речь здесь идет о «вопросах любви», и все в общем-то понятно. И пока на экране, совсем как настоящий фильм, прокручиваются кадры из жизни, Регистратор готовит Кюрману очередное испытание.
Ученый, посвятивший жизнь изучению человеческого поведения, профессор, он так и не научился контролировать даже свое собственное поведение, распознавать мотивацию своих поступков: а ведь «мог бы стать мужчиной из мужчин», но не стал, и все, что ему удается исправить в прожитой жизни, — не дать пощечину изменившей жене. «Вы были на высоте!» — подтверждает Регистратор, едва скрывая досаду на человека, который никак не может воспользоваться таким уникальным шансом. У Фриша он, правда, «переигрывает» ситуацию, чтобы воскресить застреленную им Антуанетту. У Гурвича же ему не приходится этого делать: покойница оживает сама, и на словах: «Ну погасите же наконец свет!» — зрители вспоминают, что они смотрят музыкальный спектакль. И хотя ничего толком так и не исправлено, зато все живы, все поют и вроде бы надеются на лучшее...
Наконец, окончательно отчаявшись в своем подопечном, Регистратор предлагает «переиграть» судьбу Антуанетте, и неожиданно все, чего так настойчиво добивался Кюрман, а именно, чтобы она ушла с вечеринки и не стала его женой на последующие семь лет, сбывается с поразительной легкостью... Она уходит. «Вы свободны», — поздравляет Регистратор главного героя. Но тот внезапно осознает, что свобода эта ему в общем-то не нужна. То, к чему он так стремился, осуществилось, но разве может он считать свою жизнь полноценной без Антуанетты?! Так что событие, которое он всегда считал своей величайшей ошибкой, ему абсолютно необходимо, не надо было ничего ни менять, ни переигрывать, надо было просто жить. Но вот она уже ушла, «переиграла» собственную «Биографию» по своему усмотрению...
На этом пьеса Фриша заканчивается, зато Гурвич предлагает залу поучаствовать в развязке. «Как вы думаете, нужно ли Антуанетте вернуться к Кюрману?» -спрашивает Владимир Еремин в конце каждого спектакля. Зрители отвечают по-разному. И не столь важно здесь, в финале, как решит тот или иной человек из первого ряда, главное — его решение так же непредсказуемо, как и поворот судьбы, от которого оно зависит, и это не дано ни предопределить, ни предугадать...
Музыкальный режиссер Григорий Гурвич, поставив спектакль по такой серьезной пьесе, утверждает, что на сегодняшний день «Вам позволено переиграть» — лучшее из того, что он сделал. Ведь ему удалось сложную интеллектуальную драму превратить в мюзикл; «И это дает нам право признать, что Гурвич действительно «переиграл» Фриша на свой манер.


Зара МИГРАНЯН. «Культура». 13 ноября 1997 г.
Его нашли в капустнике
Соблазны и унижения Григория Гурвича


- Неисповедимы пути популярности... Так вдруг стал известным Григорий Гурвич — в большей степени, чем руководитель модного театра-кабаре «Летучая мышь» — в роли телевизионного ведущего сначала «Времечка», потом «Старой квартиры». Надо ведь: не блондин, не высок, не красавец, а кто теперь не знает Григория Гурвича! Мне он напоминает уютного олимпийского мишку образца 1980 года... Но сегодня мы в основном беседуем с менее известным широкой публике «нетелевизионным» Гурвичем.
- Видит Бог, я не готовился к телевизионной карьере и даже слегка сопротивлялся. Когда меня несколько раз приглашали на телевидение, я отвечал: вы — чего? Посмотрите на менявнимательно... у меня — гайморит, тик, плохаядикция, 66-й размер... Но у телевидения теперькакие-то новые законы. Оказывается, недостатки и специфические особенности могутстать имиджем. Мне однажды сказал Лева Но-воженов: ты — единственный человек, который не боится рефлексировать, сомневаться вкадре. Действительно, бывает, забыл какую-нибудь фамилию, я же не диктор, который читаетпо бумажке, стараюсь припомнить, жалуюсь на память и — возникает живое доверительное общение, какое, видимо, зрители ценят. То, что не позволительно на сцене, там — достоинство.Телевидение — это антимир. Работа среди кабелей, трансформаторов и магнитных полейпочти неизбежно ведет к помешательству...
- «Старая квартира» стала одной из самыхрейтинговых передач, получила две премии«Тэфи»...

- На телевидении ты всегда подвергаешьсялибо соблазну, либо унижению. И надо держаться, если хочешь сохранить себя.
-И вы никогда не идете на компромиссы?Не совершали поступков, за которые потомбыло бы совестно?
- Бывало. До сих пор стыдно вспоминать,как я писал стихи для Театра Маяковского кмодному в доперестроечные времена спектаклю «Агент 00». Сначала эта работа нравилась,получались вроде какие-то ловкие строчки, например: «...и в какой бы могучей ладони завтрани оказались бразды, все видавшие старые кони не испортят ничьей борозды». И началось:гнусные намеки! кукиш в кармане! сжечь>уничтожить, спрятать! От бешенства, от отчаяния я все корежил, переделывал, а уж что в результате получалось, вспоминать противно... - Вы храбрый человек?
— Отнюдь нет. Именно поэтому тренирую себя на сохранение достоинства, на мужество.
- И часто тренируетесь?
- Сейчас не слишком. Все-таки времена переменились. А когда я начинал, регулярно приходилось. Режиссерская карьера малопредсказуема. Казалось бы, с первого курса режиссерского факультета ГИТИСа я понравился Андрею Александровичу Гончарову, прошел у неговсю практику, «созерцаловку», ассистентуру,он предложил мне поставить в Театре Маяковского дипломный спектакль. Я написал инсценировку по дневникам Нины Костериной, опубликованным в 60-е годы Твардовским в«Новом мире». Шел 85-й год. Инсценировку ясделал в марте, в апреле приходит к властиГорбачев, в июне я должен сдавать спектакль.А там в дневниках — записи с 36-го по 41-й год, с седьмого класса до ее гибели на войне, обовсем: о любви, подружках и о том, как забралиотца. Я посадил на сцену джаз в ракушке, всебыли в безоблачно-белом... Ведь именно в тегоды в фильме «Сердца четырех» пели: «Всестало вокруг голубым и зеленым...». Этот зловещий контраст — джаз на фоне колючей проволоки тогда, в 1985-м, еще не был вполне освоен нашей культурой, сейчас это превратилось в штамп, а тогда физкультурные парады,гимнастические пирамиды, ностальгическиепесни, танцы, шутки на фоне того кошмара, который стал общеизвестным, воспринималисьостро... Спектакль закрыли. Был страшный облом. Диплом не дали. Любу, жену, тоже в это время на работе в ГИТИСе сократили, родители присылают 100 рублей в месяц, и все... Работы нет, оба мы никому не нужны. Так до весны 1986-го. А в марте наша подруга Нинка Дворжецкая раскидывала карты, они у нее показали: все плохо, но через несколько дней все будет хорошо... Благородный король, деньги, нежданная радость, дальняя дорога... Нежданной радостью был звонок парторга театра: куда это вы запропастились? Как же бросили свой спектакль (?!). И спектакль все-таки вышел, на гастролях в Челябинске — «дальняя дорога»... Хоть и ненадолго, шел всего год. Заплатили деньги. Диплом в ГИТИСе «красный» дали. А работы нет как нет. К 1988 году у меня пять закрытых спектаклей... Может, вам про это неинтересно?
- Отчего же, напротив.
- Потом Гончаров пригласил вместе с нимставить «Баню», но к тому времени Кама Гин-кас науськал меня (мы с ним как-то ночью ехали в поезде Владимир — Москва): никогда неиди в «массажисты», — вторые режиссеры,всегда веди себя независимо. Я и отказался,ушел, отношения с Театром Маяковского закончились. Потом приглашали в «Сатирикон», Ермоловский, Сатиру, где-то даже репетировал. Так толком ничего и не выходило...
- У вас имидж крутого «хохмача». Ни одинсерьезный капустник самых известных театральных людей без вас не обходится...
- Мое детство прошло в Баку. А для БакуКВН то же, что футбол для Бразилии. Наш Пеле — Юлий Гусман. В моем детстве, отрочестве весь город играл в веселых и находчивых, играли даже на днях рождения, даже вдетских садах... Острили, как дышали. Это было не хобби, а форма существования. Я мучился, что опоздал родиться. А Юлик еще и унижал меня: старик, родись ты на пять-десять лет раньше, играл бы с нами, был бы шестидесятником! Плюс тяга к сочинительству. Первый стишок, дурацкий, но стишок, я сочинил в пять лет. И на филфаке непрерывно во что-то играли, сочиняли.
- А вы закончили еще и филфак?
- Да, у меня два института.
- Но главный университет — КВН?
- Во всяком случае именно капустник сыграл в моей профессиональной жизни решающую роль. На втором курсе ГИТИСа меня позвали в Дом актера сделать капустник к старому Новому 1983 году. Потом мы их делали каждый год, например «ИЛ-86» (то есть «Иллю-зия-86», иллюзия свободы, как вы понимаете). Участвовали человек двадцать, тогдашних и будущих знаменитостей: Дима Певцов изображал охранника, стоял в углу зала с автоматом, Доги-лева в пилотке — стюардессу, разносила по залу конфетки, Саша Боровский был художником... Но особенно запомнился самый первый. В зале сияние: Миронов, Захаров, Горин, Ахма-дулина, Яковлева, Табаков... Капустник на репетиции шел 25 минут, а здесь 45... Слово — рев! Шутка — улюлюканье! Табаков свистел в два пальца. И ведь ничего особенного в тех шутках не было, просто соскучились люди по таким зрелищам и хохотали. Время было такое: надежд, ожидания перемен... Какие номера? Ну, например... Шестидесятые годы — время Андреев: Вознесенского, Тарковского, «Рублева», Кончаловского, Миронова... А в 1980-е пришло время Михаилов: Жванецкого, Шатрова, Горбачева... Первые лица перестройки. И у меня была такая песенка: ты — сибиряк Мишка, а в следующем куплете — одессит, или драматург, а когда доходили до Горбачева, то просто мычали. Имело успех.
- Так как насчет решающей роли капустника?
- На том, первом капустнике все и произошло. В перерыве ко мне подошли Марк Захаров и Григорий Горин. Можно вас на минутку? Я чуть не задохнулся. Захаров спрашивает: кто ставил? — Я. Горин: кто писал? — Я. И Захаров мне говорит: вам надо возродить в Москве «Летучую мышь». Я на него обиделся тогда. Хамство какое! Мне, ученику Кнебель, открывать низкопробное заведение?! И еще Марк Анатольевич тогда сказал: я думаю, скоро этобудет возможно.
— И все-таки: ученик Марии Осиповны Кнебель, режиссер, готовящий себя к карьере для серьезного драматического театра, открывает театр-кабаре!..
— Много лет нас приучали к мысли, что режиссерское искусство — это искусство трактовки, то есть пересказ общеизвестного, вкрайнем случае, с поправкой на участие таких индивидуальностей, как Смоктуновский или Высоцкий. Их Гамлеты, конечно же, разные, но сама история известна всем. Хотелось создать театр, где развитие событий в спектаклях было бы непредсказуемым. А кабаре — это просто идеальная творческая свобода. Первые годы я делал только спектакли, которые придумывал сам, а в прошлом году поставил почти классическую пьесу Макса Фриша «Биография». Она написана с гениальной кабаретной свободой. Сама история банальна. Мужчина любит женщину, которая моложе его, она ему изменяет, он ревнует.., но зритель не может предположить, что будет в ближайшие пять минут благодаря блистательному приему — герою предложено переиграть его жизнь с любого места. Спектакль называется «Вам позволено переиграть» — это точнее выражает его содержание и его стиль.
- У вас ведь спектаклей немного — всего пять.
- А это как в «Кремлевских курантах». Часовщик рассказывает Ленину притчу: почему я рожаю десять детенышей, спрашивает у львицы волчица, а ты только одного? — Но зато я рожаю льва.
— У вас ведь частный театр. «Летучая мышь» уникальна еще и тем, что вы ни копейки от города не получаете...
- Да. Зарплата 20 артистов, 12 артистов балета, 20 оркестрантов и всего персонала — этомоя ответственность. Такова цена творческойсвободы. На вопросы о зарплате артистов яобычно не отвечаю, но смею думать, она однаиз самых высоких по Москве.
- Среди профессиональной публики существует стойкое убеждение, что на одни толькопроданные билеты театр не продержишь. А увас — большие зарплаты, не по времени роскошные костюмы, живой оркестр...
- Мы неплохо зарабатываем плюс, разумеется, меценаты. Как выяснилось, если ты имеешь внятную художественную идею, увлечен ею,то сможешь увлечь ею и других. А среди этихдругих непременно окажется и тот, у кого есть деньги. Меценатство — это ведь форма обладания, присвоения, чуть-чуть эротика... Близкое ксексуальному чувство. Тебе нравится... тебе хочется... ты готов дать деньги. Одному нравитсяДостоевский, он будет финансировать мрачныеинтро-вертные спектакли, другой — нас.
- Все-таки, как вы сами объяснили бы секрет вашего успеха, вашей удачливой карьеры?
- Ну тут все дело в удачном соединениидвух одинаковых букв. ГГ! Вы разве не обращали внимания, лучшие люди кино: Чарли Чаплин — ЧЧ, Федерико Феллини — ФФ, псевдоним Мэрилин Монро придуман по тому же принципу, не говоря уже о Брижит Бардо.
- Вы, как видно, не страдаете ложной скромностью и полны нешуточных амбиций?
- Без тщеславия и честолюбия в нашу профессию не идут.

Анна КУЗНЕЦОВА.
«Вечерняя Москва».
3 сентября 1998 г.
«Летучая мышь» — 89

В Москве после 69-летнего перерыва вновь открылся театр-кабаре «Летучая мышь». Театр возрождает уникальный жанр, открытый некогда артистом Художественного театра Никитой Федоровичем Балиевым — первым режиссером и конферансье первого русского театра-кабаре «Летучая мышь».
Иронично-смешное и грустное шоу, состоящее из правдиво-фантасмагорических историй из жизни нашей страны 30-х, 40-х, 50-х, 60-х, 70-х и 80-х годов, представляют в своем действе автор и постановщик Григорий Гурвич и труппа «Летучей мыши» 1989 года.
Свой театральный сезон 1989/90 года новая «Летучая мышь» открывает гастролями в Одессе. А в октябре театр-кабаре вновь обоснуется в подвале московского дома Нирензее в Большом Гнездниковском переулке.

«Советская культура». 17 августа 1989 г.
Из капустников происходим...

Вот и опять в Москве заговорили о «Летучей мыши», как это было в начале века, когда из простого, но озорного театрального капустника родилось кабаре с этим названием. Талантливые, кипучие, тогда молодые актеры Художественного театра, поглощая пироги с капустой и запивая их чаем, шутили, пели, пританцовывали, да и «вылились» в самостоятельный и очень саркастический театрик. Удачно обыграв эмблему «старшего брата» — чайку, не своем занавесе поместили летучих мышей, которые и дали название коллективу. Придумал театр актер Художественного Никита Балиев, до этого вполне малоизвестный публике. В России они продержались до 1920 года, а потом блистали за границей и покоряли французов и американцев.
Нынешняя «Летучая мышь» оформилась летом 1989 года и играет в том же помещении, где была ее старинная предшественница, — в Большом Гнездниковском переулке на учебной сцене ГИТИСа. И сегодняшняя «Мышь» — тоже детище капустников.
...С 1983 года несколько вузов под руководством Григория Гурвича изощрялись в изящных пародиях целых четыре года. Самое забавное, что пока их не увидел Марк Захаров, произнесший, что их дерзкие номера очень напоминают «Летучую мышь»,— они о ней даже не слышали.

Театральная история повторилась, знаменитая сцена ожила. Счастливо объединились двенадцать человек, которые, чтобы повеселить нас, веселятся, безусловно, сами и, кажется, умеют делать буквально все: петь, танцевать, обладают хорошими драматическими данными, а главное — артистическим чувством юмора. Часть актеров, проработав по несколько лет в театрах, не была никому, интересна, здесь же под руководством Гурвича они творят чудеса.
Чтобы не интриговать впустую, хочется заметить — зритель театра-кабаре «Летучая мышь» преимущественно интеллигенция. И даже более того: «Мышь» будет жить, пока у нас есть гласность. Как и у «Мыши»-бабушки, у внучки кредо — быть на острие жизни.
Обращаясь к нашей многочисленной «прослойке», актеры ждут от нее соответственного отклика или даже облика, сами демонстрируя элегантность смокингов и вечерних платьев, шутейно называя это великолепие униформой.
Действуя по принципу традиционного кабаре, первый и пока единственный спектакль «Чтение новой пьесы» состоит из многих миниатюр. Исполняются они в различных жанрах: политической сатиры, пародии, музыкальных номеров, трагифарсовых сценок, танцевальных миниатюр, клоунских реприз...
С участием артистов театра на телевидении снята картина «Танго со смертью», тоже основанная на историях, но выполненная в пастельных тонах. Однако сказать с определенностью, когда мы фильм увидим на голубых экранах, все-таки сложно.
«Летучая мышь» приглашает на представления в основном по пятницам, субботам и воскресеньям, «угощая» достаточно сложными блюдами, включая юмор, грусть, танцы, песни. Как говорят знатоки, это чисто российское искусство.

Я. НИКОЛАЕВ.
«Знамя юности».
Минск. 26 июня 1991 г.
Танки портят настроение

Театр — кабаре «Летучая мышь» — один из самых загадочных в Москве. Театр коммерческий — а скандалов никаких, играют редко, в репертуаре — всего один спектакль. За рубеж на гастроли выезжают редко. Только теперь, через два года после появления театра, повесили скромную и интригующую табличку: мол, готовится еще одна премьера. Вот и пришлось выходить на главного — Григория Гурвича.
— Так уж вышло, что премьера идет через два года. Но ведь у нас же не график... Спектакль «Чтение новой пьесы» прошел на аншлагах, мы его сыграли 135 раз — а это очень хорошая цифра. Обычно сотый спектакль — это лишь воспоминание о первом, и то через много лет...
Когда я только начинал делать свой театр, для меня было совершенно ясно, что кабаре «Летучая мышь» — это стиль и способ жить, возможность лепить свой мир и создавать не только спектакли, но и фильмы, и программы. Вам кажется, что мы два года ничего не делали, а ведь мы сняли фильм -»Танго со смертью». Это уже скорее декадентское кабаре. В начале века очень популярен был такой танец -— худой, зализанный, с маской черепа человек танцует с красавицей. Она то выскальзывает из его объятий, то снова попадается. Это не сама смерть, но танго с ней, игра. И как нам кажется, этот танец потрясающе точно отражает и то время, и нашу жизнь: невозможность ожидания будущего и в то же время — яростный, дикий азарт...
Но фильм получился грустный, хотя там нет ни холерных бараков, ни насилия... Настроение фильма появляется во время монтажа, а монтировали мы, «Танго со смертью» в январе — феврале. Литва, кровь, танки... Монтаж шел по ночам, и мы — клянусь! — время от времени подходили к окну и проверяли: что, танков нет еще? Но вот танки прошли по Москве. Что-то поменяется в новом спектакле?
Нет. Я еще раз его просмотрел и понял, что менять нечего. Спектакль называемся «Я стэпую по Москве». Он о том, чем, безусловно, жила и мучалась наша интеллигенция, —ГДЕ ЖИТЬ. Ведь даже для тех, кто не решал для себя специально этого вопроса, тоже все упиралось именно в это: говорили на улицах, на кухнях... Я всегда относился к идее эмиграции с какой-то брезгливостью. Конечно, я не говорю об изгнанниках — людях, которые спасали честь, достоинство и жизнь, — а о том, что принято называть эмиграцией посредственности. И в нашем спектакле мы наивно и тщеславно пытаемся доказать, что та прекрасная жизнь, о которой мы мечтаем, — не существует нигде, кроме нашего голодного воображения. И потому — нужно делать этот прекрасный и выдуманный мир самим. Мне приятно, что спектакль был почти готов еще до 19 августа, и теперь настроение спектакля совпадает с общим порывом. Хотя — мы никоим образом не агитируем оставаться здесь. Потому что, кроме любви к отеческим гробам, существует еще замечательное человеческое желание жить в другом климате, или в другой архитектуре, или просто в других экономических условиях.
— Существуют ли законы кабаретного спектакля?
— Конечно. Должна быть очень быстрая смена впечатлений: зритель не успевает привыкнуть к одному сюжету, а уже идет следующий. На сцене — феерия, и к концу спектакля возникает ощущение целой жизни, концерта всех времен и народов— и балет, и опера, и джаз, и рок, и черт знает что... У нас в театре каждый день — балетный станок, вокал. Ребята целый год занимаются степом — грохот стоит страшный...
— А сюжет?
Сюжет должен быть коротким, лихо закрученным, блистательно исполненным, финал — неожидан, и в конце в глазах у зрителей должны стоять слезы. Начало — парадоксальное, внутри самого сюжета — намеки, неожиданные совпадения... Кстати, этот переворот был безумно похож на кабаретный сюжет. Весь день 19 августа ЦТ крутило старый фильм «Только три ночи». Парадокс... Кроме того, может, об этом еще рано говорить, но все было и эстетически, зрелищно великолепно. Удивительная, трогательная нежность... Все сразу разделились на хороших и плохих, резко разграничилось подлое и высокое. Как в античной драматургии... И — ни одного сбоя.
- А актеры кабаре?
- Актеры должны быть беззащитными. Никакого нахрапа, агрессии. Хотя — наш Витя Костромин записался в сотники, Игорь Угольников— снимал все с ATV, Вадим Элик - на баррикадах, Арийс Чумаков был ранен штыком в Форосе... А если вернуться к законам кабаре... Есть еще один принцип — когда значительность эпизода подчеркивается фигурой исполнителя. Балиев, когда устраивал концертные программы, поступал так же — если в зале был знаменитый человек, то его уговаривали выйти на сцену и что-то сыграть. Рахманинов играл собачий вальс, Шаляпин пел куплеты... в нашем фильме, кроме актеров театра, участвуют двое приглашенных — Саша Фатюшин и Андрей Болтнев. У них — эпизодические роли, причем у Болтнева есть пара реплик, а у Фатюшина — ни одной.
— «Летучая мышь» ставит только ваши пьесы?
— Пока это авторский театр. Хотя потом, когда мы заработаем очки, — возможно, будем ставить и классику. Но это все равно будет кабаре.

Мария БОГАТЫРЕВА.
«Московский комсомолец».
29 августа 1991 г.
Ничего не надо откладывать на завтра, ничего!

Когда осенью позапрошлого года Гриша Гурвич торжественно отмечал свой юбилей, признаюсь, меня одолевали сомнения: ну куда так торопиться, ведь всего-то сорок лет!
Теперь, когда его не стало, думаю, а может быть, он что-то предчувствовал, предвидел?
Я знал его примерно лет двадцать, с тех пор, как он появился в молодежной секции Центрального Дома актера имени А. А. Яблочкиной. У них была своя дружная компания, где Гриша безусловно задавал тон. Нет, он не был старше других по возрасту. Просто в его характере, видимо, изначально были заложены гены лидерства. Впрочем, без таких качеств поступать на режиссерский факультет не имеет никакого смысла.
Сперва Гриша и Ко принимали участие в театральных приветствиях по случаю всевозможных юбилеев. Затем им захотелось сделать свой капустник — это уже следующий этап. Наконец нас пригласили на открытие Театра-кабаре «Летучая мышь», который работал когда-то в Москве под руководством мхатовского актера Никиты Балиева, на затем навсегда покинул пределы столицы.
Первый спектакль воскрешенного Театра «Летучая мышь» Григорий Гурвич решил посвятить истории своих предшественников. Это был благородный поступок, определенная акция, свидетельствовавшая о том, что ничто не проходит бесследно. Затем было еще несколько спектаклей. И вот в минувшем сезоне, к десятилетию новой «Летучей мыши» театр сам себе сделал царский подарок и выпустил спектакль под названием «Великая иллюзия», вобравший в себя лучшие эпизоды из знаменитых оперетт и мюзиклов XX столетия.
Пожалуй, это был первый удачный опыт в создании подобного представления. С настоящим оркестром, в замечательном оформлении, а главное — с великой профессиональной труппой — отлично поющей, танцующей, играющей. Такого грандиозного зрелища мы никогда прежде не видели. Со дня премьеры «Великая иллюзия» идет постоянно с аншлагами, каждый раз превращаясь в праздник для всех, кто находится на сцене и в зале. Мне захотелось поддержать спектакль, но газета, в которую я передал свой отзыв, как обычно, не слишком спешила с его публикацией. Раньше подобная неторопливость объяснялась необходимостью согласования мнения автора с точкой зрения многих инстанций. Теперь, похоже, вне очереди печатаются рецензии, у которых есть мощная спонсорская поддержка, а я уже как-то привык по-старому...
Но все-таки дошел черед и до моего материала. Буквально на другой день из больницы мне позвонил Гриша Гурвич:
— Спасибо большое за добрые слова! Но я хотел бы узнать, вы действительно так довольны нашим спектаклем или кое-что надо отнести за счет моей болезни? — А когда узнал, что его болезнь не имеет никакого отношения к моей рецензии, с облегчением добавил:
— Ну, тогда это вдвойне приятно...
Разумеется, мне и в голову не могло тогда прийти, что мы разговаривали в последний раз. В октябре мы виделись с Любой — не просто с женой, но и с добрым Ангелом и верным оруженосцем Гриши. Она была полна оптимизма. И вот... Ничего не надо откладывать на завтра, ничего!...

Борис ПОЮРОВСКИЙ. «Дом Актера». Декабрь 1999 г.